ВО СЛАВУ БОЖИЮ

Щеголева Надежда

Всю свою сознательную жизнь Антонина проработала воспитателем в детском садике воспитателем. Но как бывает часто, с возрастом пришлось уступить место более молодым специалистам, и уже не просто Антонина, а Антонина Николаевна с почестями ушла на пенсию. Особо она не переживала – дети выросли, подрастали внуки. Но грустно было сидеть дома одной: ну убрался, сходил в магазин, и все. В воскресенье Антонина ходила в храм. Сначала причащала внуков, при этом считала, что дети отдают дань моде Но они очень ответственно подходили к этому вопросу. Антонина впервые стала прислушиваться, что говорят молодые. А потом оказалось, что это то, чего ей так не хватало в прошлой активной жизни. И именно потому, что всегда Антонина везде всегда все успевала, теперь ей было невмоготу сидеть без основного дела.
Но, как говорят, удача улыбнулась Антонине: священник, к которому ходила Антонина и к которому водила когда-то внуков, предложил женщине пойти работать няней в семью молодых бизнесменов. Андрей работал в строительной фирме, его рабочий день иногда затягивался дотемна. Вера руководила фирмой по дизайну и пошиву одежды. При этом Вера умудрялась заниматься с двумя прелестными малышами Колей и Соней. Но в последнее время малыши сильно болели, ослабли, и Вера не хотела вести их в детский сад. Андрей поддержал жену.
-Верунчик, посиди с ними, отдохни. Ты совсем зашилась на своей фирме.
-Ты считаешь, что сидеть с детьми это отдых? Ты заблуждаешься. Это труд, огромный труд.
-Ну, да. Но ты мать, а это твои дети!
-Я понимаю, но ты же знаешь, что я не смогу без своей работы. Я ведь не на конвейере работаю. У меня творческий процесс, у меня в голове сплошные идеи, модели, блестки, строчки, рюшечки и пуговки. Представляешь – я читаю малышне книжку, а в голове у меня – образцы витают. Это будет предательство по отношению к ним. Мне было бы как-то легче, если бы мы встречались вечером, когда все свои идеи я уже как-то реализовала на работе и с нетерпением спешу к тебе и малышам. Может, это и грубо по отношению к детям, зато честно. А потом у нас неплохо все получалось, когда они ходили в сад. Но сейчас им никак нельзя туда, они еще слабы.
-Ты намекаешь, что детям нужна няня?
-Я не намекаю, я говорю открыто. Я даже знаю, кто нам может помочь – моя бывшая воспитательница Антонина Николаевна. Мне ее батюшка посоветовал.
-Ты уже успела и с батюшкой поговорить, хитрюша ты моя.
-Во-первых, ты был в командировке, а во-вторых, это такая женщина, ты не представляешь, скольких детей она воспитала! А главное, что и батюшка посоветовал попробовать с няней детей оставить. Андрюша, я же их не по прихоти оставляю на целый день, не по лени. Я хочу, чтобы наши люди выглядели красиво. Моя одежда недорогая, она доступна рядовым клиентам, ты сам знаешь, чего мне это стоит – найти качественные, но не слишком дорогущие материалы. Да, у нас есть категория дорогих клиентов, мы делаем им навороченные наряды. Именно за счет таких заказов мы можем делать другие. Все об этом знают, никто не возражает. “Мадамы” и “сэры” готовы платить за дорогой эксклюзивный прикид, покрывая другие расходы. Они знают, что у них штучный товар.
Я люблю наших детей, но я хочу, чтобы всем было хорошо. Не то, что без меня не справятся. Нет, но… Знаешь, у меня знакомая есть, ей делали операцию на запястье. Везут ее на каталке в операционную, а ей уже укол успокаивающий сделали, язык еле ворочается, глаза затуманились, а она всю дорогу хрипела: “Доктор, я вязать буду?”. Понимаешь, она кроме как вязать ничего не может, доходяга она. Она живет своими вязаными моделями. Ты сам знаешь Нонну. Мы ее модели тоже предлагаем нашим “мадамам”. Вот и я так же.
-Как ты их – “мадамы”. Ты сама “мадам”, - засмеялся Андрей. – Такая серьезная, деловая.
-Знаешь, я когда ходила по подиуму, видела этих богатеньких тетек и их муженьков, или любовников и любовниц. Противно иногда было смотреть. Одно дело, когда люди приходили смотреть на это как на произведение искусства. Вот где приятность, а когда на костюм или платье смотрят только как на предмет приобретения, а потом хвастовства, что это только у тебя, то… Вот так, Андрей. “Мадамы” - это жадные и хвастливыве. Я не иронизирую, я их очень жалею. Очень хочется, чтобы все смотрели на одежду по-другому, чтобы она не становилась предметом страсти. При этом, конечно же, не хотелось, чтобы люди были, как в прошлом, серыми.
После этого разговора в доме Веры и Андрея появилась Антонина Николаевна. Андрей как-то был весь напряжен: как это чужой человек будет заниматься его детьми. Но понимал, что родители сами еще работают, а детям нужен воспитатель, поскольку мама их была творческим человеком, ей нужно было себя реализовывать. Не потому, что она такая тщеславная. Нет. Просто она действительно делала хорошую одежду для взрослых, при этом умудрялась сэкономить и сделать несколько экземпляров и для детишек и отвести в какой-нибудь благотворительный фонд. Антонина Николаевна быстро нашла общий язык с Андреем, с детьми. И все были довольны: Андрей видел, как Антонина Николаевна со знанием дела занималась малышами, как она полюбила их, а дети полюбили няню Тоню.
Вера уходила утром на работу, оставляя Колю и Соню на Антонину. Вечером та встречала ее, поила чаем, и уходила домой. Однажды Вера предложила остаться Антонине Николаевне пожить у них, потому что зимой и скользко и темнело рано.
-Антонина Николаевна, только вы не пугайтесь, я не собираюсь задерживаться на работе, или вас нагрузить моими домашними делами – вы няня, и только. Вы мой добрый старший друг. Поживите у нас, ну куда вам по темноте ходить. Все равно ваши дети со внуками отдельно живут, да и вам будет веселее. Вы посоветуйтесь со своими и приходите.
И Антонина Николаевна однажды осталась в доме Андрея и Веры. У нее была своя комната, где она была полной хозяйкой. Антонина сама все обставила как ей было удобно, а Андрей и Вера помогли с обстановкой, драпировкой. Антонина поставила свои любимые иконочки, лампадку, она вместе с детьми читала молитвы, а когда родители в этот момент были дома, то и они присоединялись к детской молитве. Иногда Антонина читала детям жития святых, а те с увлечением слушали няню. Антонина Николаевна периодически уезжала навестить своих детей. А иногда к ней забегала внучка Иришка, которая училась на вышивальщицу икон, облачений. Она так увлеченно рассказывала о своей учебе, что Соня тоже хотела попробовать вышивать.
Иришка накупила детских картинок на ткани, иголок, ниток и стала потихоньку объяснять Соне, как надо вышивать. С ними пыхтели над работой и Коля, и Антонина. Однажды их вместе увидела Вера. Она с таким умилением наблюдала над четырьмя склоненными головами над пяльцами, что у нее что-то зашевелилось сначала в сердце, потом в голове. Рождалась идея. Но какая? Вера не могла ничего понять. Но она тоже взяла вышивальную иглу. Андрей, когда увидел такую артель, просто рот открыл от удивления.
-Ну вы даете!
-Во, пап, гляди! – бежали дети и по-детски хвалились своими успехами. Стежки, конечно, были еще неровными, одни больше, одни меньше, но было видно, что дети стараются - им нравится это занятие. – Это нас Ириша научила.
Ириша смущалась, еще ниже склоняла голову над работой. Антонина горделиво смотрела на внучку. А Вера улыбалась и была как-то очень задумчива.
-Верунчик, давай, рассказывай, что ты затеяла?
-Я? Да как-то еще не решила, а с чего ты вообще взял, что я что-то затеяла, - смутилась Вера.
-Да я ж тебя знаю. Ты когда так улыбаешься, ты что-то затеяла.
-Я еще не совсем соображу, что хочу. Только, ты знаешь, я как стала с Ирой общаться, что-то во мне перевернулось. Я как-то по-другому стала смотреть на свое рукоделие. Мне захотелось делать что-то другое, новое для себя.
-Ты решила вышивать для “мадамов”? Ты представляешь, сколько тебе платить будут? – округлил глаза Андрей, губы в трубочку сложил.
-Все бы тебе хихикать, Андрюшечка. А я серьезно. Вышивать-то можно не только одежду, но и облачение, и иконы.
-Что-то тебя резко как штормануло. То ты шить хотела для масс, прикрываясь “мадамами”, а теперь иконы.
-Ну ты тоже определись, что лучше. Знаешь, пусть “мадамами” занимаются Юдашкины, Зайцевы, Ив Сен Лораны, Гуччи всякие, а я буду шить для простых мам и пап, их малышей и вышивать. А еще лучше - сдам дела Нонне, она ведь не только вяжет, но и шьет, она умница, и в остальном соображает, в смысле дебет-кредит, сальдо-бульдо, а я буду с детьми дома сидеть. Ну не то чтобы сидеть ничего не делать. Тонечка будет с ними, а я буду шить-вышивать при них. Все будет, как ты хотел. День на фирме, день дома. Как тебе мой вариант?
-Ты умница! Я тебя люблю. Пойду Тонечку попрошу, чтобы она нас не покидала, пусть и Иришка приходит. Слушай, давай ей что-нибудь подарим в знак благодарности. Ведь если бы она не прибежала к своей бабуле в гости, то ничего бы не было. Ты бы сидела на фирме, Тонечка была вместо тебя, я вообще весь надутый бы ходил.
-А кто это тебя надул бы, не обида ли?
-Ну обида не обида. Но ты знаешь, я в какой-то момент даже позавидовал, что ты, женщина, а такая ловкая, деловая, у меня не всегда так быстро получается решить дела на работе, а ты – ты успеваешь и дома, и с детьми, и со мной, а уж про работу я все сказал. Давай, женушка моя дорогая, дерзай, ты сама знаешь, как надо. А я тебя всегда поддержу.
Вера слушала все наставления Иришки, та смущалась, что учит человека с большим стажем и именем в швейном деле вышивать, хотя сама еще не закончила учебу.
-Вы бы Вера Викторовна сами пошли учиться на вышивальщицу, у нас разного возраста женщины учатся.
-Я понимаю, Ира. Но ты же знаешь, надо детей кормить, вам с бабулей помочь заработать. А я очень даже довольна твоими уроками, ты хорошо объясняешь, да и я кое-что все таки знаю по шитью-вышиванию. Просто иконы, облачение - это так необычно, это… Хочешь, я тебя шить научу.
-Хочу.
Так они и стали жить большой дружной семьей. Как же было весело, когда приходили родители Андрея и Веры. Тогда устраивался, как говорится, пир на весь мир. А когда у Иришки был день ангела утром сходили в храм на службу, а потом устроили праздничный обед, где и преподнесли Ирине подарок - вышитую икону святой мученицы Ирины. Вера тайком на фирме вышивала, Андрей попросил своих мастеров сделать красивую раму. Все как-то изменилось в жизни этих людей: все обрели точный смысл своей жизни. Каждый занимался своим делом, тем делом, которое во славу Божию.

ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ

Щеголева Надежда

В мае родиться – всю жизнь маяться. Так в народе говорят. Но Васильевы отмахивались от подобных заявлений “знающих” - уж больно долгожданным был ребенок в этой семье.

Мальчик родился здоровым, крепким. “Богатырь”, - гордо говорил Степан, отец. “Воин”, - вторила Валентина, мама, потому что мальчика решили назвать в честь Георгия Победоносца. “Разве может наш малыш маяться, да не будет этого никогда”, - так думалось счастливым родителям. Малыш сначала был Юрочкой и мочил исправно пеленки. Потом стал Юрой, бегал в коротких штанишках на помочах, весело размахивал деревянной саблей, озорничал в песочнице, давя кулички девчонок-плакс. Со временем Юра перерос в Жору, играл на гитаре, отрастил кудри по плечи и гонял во дворе голубей. Из-за них, можно сказать, он и попал туда, куда и от чего не рекомендуется зарекаться.

Покупая красивых породистых голубей на рынке, парень с открытой душой вляпался в аферу матерых “специалистов” по голубям и загремел в лагерь на три года. “Вот она, маята”, - думали родители. Отец горько вздыхал, мать поплакала на суде, собрала вещи, какие положено, и проводила сына в дальние веси. Просила только об одном – быть человеком, не поддаваться хитростям, быть осмотрительнее и просить помощи у своего небесного покровителя Георгия.

Жоре в какой-то мере повезло: попал он в компанию, можно сказать, интеллигентную – ходоки всё были не уголовники, а “экономисты”. Здесь Жора превратился в Жоржа. Вот где он наслушался историй, как из двух труб выливается, а вливается не в третью, а чудесным образом в чужой карман. Парень никого не осуждал, не роптал. Он старался стать человеком. Держался он одного бывшего директора какой-то фабрики, которого подставили, как и Юрия, но на более высоком уровне и более изощренно: наверху такие дела крутятся!

Крепкий тренированный Жорж трудился изо всех своих юных сил, но перемена климата повлияла на него убойно: в какой-то момент здоровяк Жорж стал болеть. Легкие, но частые простуды переросли в воспаление легких, да такое, что парня положили в лагерный лазарет. Ему было так плохо, что временами от высокой температуры он терял сознание. Ему казалось, что он умер, и ему является ангел в светлых одеждах. Ангел что-то шептал, его прохладные руки поправляли его отросшие за время болезни кудри, промокали пот со лба. “Если я умер, то зачем за мной ухаживают. Наверное, что-то другое должно происходить, а тут этот ангел. Или это не ангел?”, - мысли терялись, и Жорж опять падал в пустоту, а вокруг плавали золотые круги, пели птицы неописуемыми голосами, и пробивалось: “Сынок, не умирай, мы ждем тебя!”. “Мама!” - шептал в бреду Юрий.

А мама, Валентина Николаевна, дома переживала о сыне. Ей сообщили, что он болен, но с работы ее не отпустили, она не стала настаивать. Они с мужем, Степаном Александровичем, потихоньку молились о сыне, о его выздоровлении. И болезнь отступила. Однажды Жорж проснулся и изумился – рядом с ним сидел тот самый ангел из его видений.

-Ты ангел? – спросил Жорж.

-Нет, я медсестра, за тобой ухаживала, пока ты тут прохлаждался, - весело звенел голосок девушки, похожей на ангела. Ловкие руки поправляли подушки, одеяла. – Вот, Георгий, ты и очнулся, теперь пойдешь на поправку.

-Жорж я. А тебя как зовут?

-Меня зовут Светланой. А ты – Георгий. Пора бы уже вырасти и стать мужчиной, а не жить, как в оперетте, - строго сказала Светлана, а в глазах бегали смешинки.

Пока Георгий лежал в лазарете Светлана как бы пробудила в нем новую жизнь. Она принесла парню учебники, занималась в свое свободное время с ним, чтобы Георгий сдал экзамены за выпускной класс. Георгий был способным учеником, он сам не ожидал в себе такой прыти – раньше ему было не интересно учиться. А тут – такая девчонка, и командует им, а он ее слушается!

После выздоровления Георгий вернулся на свое место в бараке. Дмитрий Семенович, бывший директор, заметил перемену в парне, его тягу к учебе. Он делился своими знаниями по экономике, по географии, по химии, по истории. Как знающий человек, он советовал ему попытаться после освобождения поступать в институт. Георгий сомневался, возьмут ли его с такой биографией.

-А ты поработай здесь на поселении годок после освобождения. Попроси рекомендацию у начальника колонии – он мужик стоящий. Он поможет. Ты только терпи, трудись, будь поосмотрительнее. Да и заступница у тебя что надо! – Дмитрий Семенович трепал парня по плечу, глаза были грустные. Было ощущение, что он это говорит Георгию, как своему сыну.

Георгий смущенно улыбался, он не мог себе представить, что эта заступница будет и дальше о нем заботиться – она была дочкой начальника колонии. Именно поэтому она работала в колонии, иначе бы ее не взяли из-за возраста, неопытности в людских отношениях. Но врачом в этой же колонии работал давний друг отца, он тоже похлопотал, чтобы папина дочка была у него под боком, да и опыта пусть набирается: Светлана в дальнейшем хотела поступать в медицинский институт.

Георгий исправно писал письма родителям. Они радовались его успехам. В одном из писем он сообщил, что ему удалось поговорить с начальником колонии, и тот обещал помочь парню остаться на поселении на некоторое время после досрочного освобождения, которое ему обещали за хорошее поведение и добросовестный труд, чтобы можно было заработать стаж и поступить в химический институт. Пока письмо шло к родителям, те обрадовали парня радостной грустью или грустной радостью (они сами не могли объяснить своего состояния): когда Георгия отправили в колонию, родители обивали пороги разных инстанций пытаясь доказать, что их сын не виноват, что его подставили. Долго у них ничего не получалось, пока не повстречали хорошего адвоката, который обещал помочь распутать это дело. И он выполнил свое обещание, он смог разобраться во всех хитростях, казалось бы, ерундового дела. Суд пересмотрел все обстоятельства и вынес новое решение. По нему выходило, что Георгий все же виноват (незнание закона, как известно, не освобождает от ответственности), но ему положена другая мера пресечения, другой срок, а его он уже отбыл. Получалось, что уже совсем скоро его освободят.

Родителям хотелось, чтобы их единственный сын вернулся поскорее домой, но они были рады, что у парня появилась цель, достойная цель, и они не решили помочь ему как могли, хотя бы и поддержкой моральной, надеялись его навестить на поселении. В скором времени Георгию выделили угол в рабочем общежитии, и он стал работать на нефтяной вышке. Сначала на подхвате - “подай-принеси”, а потом должности все росли и росли. Парень был трудолюбивым, спокойным, любил посмеяться, хотел учиться. В свободное от вахты время его видели с книжками в руках. “Большой будет человек!” - шутили старые рабочие. “А вы чего зубы скалите, - одергивали старожилы молодых рабочих, которые после работы спешили развлекаться, - смотрите: жизнь его покрутила, зуботычин навтыкала, а он не сдается. А все почему? Потому, что знает что с чем сравнивать. А девушка у него какая!” И все соглашались. Впервые они встречали молодого человека неозлобленного тюрьмой, неподдавшегося на приколы и шутки тюремных старожилов. Он был похож на траву, которая пробивается и через асфальт.

А рядом с ним была Светлана, его ангел. Вопрос между ними был решенный. Родители Светланы некоторое время сомневались, но потом дали согласие на свадьбу молодых людей. Родители Георгия сразу были согласны принять Светлану в свою семью, как только Георгий стал намекать, что мол вернется не один. На свадьбу сына уже ни одно начальство не могло не отпустить родителей с работы. Подкопив деньжат, купив подарки молодым и родителям будущей жены сына, Валентина Николаевна и Степан Александрович приехали к сыну. Какая была встреча! А свадьба! Скромно, но так тепло и радушно все это происходило. Родители благословили молодежь, и узким кругом родных Светланы и сослуживцев Михаила Григорьевича и Ольги Васильевны отметили это радостное событие. Родители Георгия не чувствовали себя одинокими среди, казалось бы, чужих людей. Было ощущение что все они родные, давно знают друг друга.

Уехав домой, Валентина и Степан с нетерпением ожидали молодежь к себе домой. А те пока трудились – оба зарабатывали стаж: обоим предстояло поступать учиться, их спутниками были учебники. Но не забывали молодые и отдыхать: смотрели кино, читали интересные книги, потом обсуждали их . Так незаметно время и пробежало. Георгий и Светлана приехали жить к родителям Георгия. Устроились на работу, поступили учиться. В свое время родился и у них сын, назвали его символически – Виктором. Все шутили – папа – “Победоносец”, а Витюшка – “победа, победитель”, а мама – свет ангельский.

Виктор вырос отличным парнем. Он гордился своими родителями, бабушками и дедушками. Он понял одно- надо быть крепким и физически и морально, надо уважать труд свой и чужой, надо помогать слабым и просить помощи у святых. Его мать Светлана закончила институт и стала ведущим хирургом-травматологом. Отец – Георгий (теперь его уважительно называли Георгием Степановичем) – закончил химический институт, стал специалистом по топливу, у него была своя фирма. В команде у него были только надежные люди – он не хотел подставляться, как это однажды произошло. Помогал ему старинный друг – Дмитрий Семенович. Виктор отлично закончил школу, поступил в военное училище. Закончил и его с отличием, женился и уехал со своей женой Людмилой на одну из южных границ.

Когда молодые уезжали, там было тихо и спокойно, относительно, конечно. Со временем все стало меняться. Русские стали всем мешать Наркоторговцы нагло шли через границу, переправляя свой смертоносный товар в Россию через Афганистан, Таджикистан и далее – “согласно купленным билетам”. Из южных республик пошли потоки беженцев. Все переживали за Георгия, его семью, к тому времени у него уже родился сын Константин. Если сначала были еще хоть какие-то письма от сына, то в последнее время Светлана и Георгий мучались молчанием сына. Командование в Москве тоже отмалчивалось. Потом пришла весть, что было нападение на участок, где командовал Георгий. Кого-то убили, а кто-то попал в плен. Потянулось время мучительного ожидания подробностей, потому что никто не мог ответить, где их сын (среди погибших его не было), где его жена и ребенок.

Светлана Михайловна перед каждым своим дежурством перед операцией и после ходила в храм, который никогда не закрывался, и просила помощи у Богородицы, у Георгия Победоносца. Молилась она не только за сына, за его семью, но и за других воинов, участь, которых была не ясна. Она и Георгий давно не видели своего сына и невестку. А внука знали только по фотографиям – это был чудесный малыш с голубыми глазами и кудряшками, как у деда Георгия.

Прошло несколько лет. Светлана поседела от мучительного ожидания, она надеялась только на чудо. Георгий с друзьями стал ездить по горячим точкам, пытаясь спасти заложников и военных, и мирных жителей, попавших в рабы, внося огромные выкупы. Таким образом Георгий пытался нащупать ниточку, которая привела бы его к похищенному сыну. О Людмиле и Косте так же ничего не было известно.

В одно из дежурств Светланы Михайловны поступило несколько человек по скорой помощи с ожогами и травмами – произошел трагический случай: в вагончик, где жили беженцы, которых пригрел и дал несложную работу хозяин одного из рынков, ворвались молодые люди в подпитии избили женщин и детей, а затем облили домик горючей жидкостью и подожгли. Несчастных спасло то, что собачники выходят гулять со своими питомцами в любое время и в любую погоду. Именно они увидели полыхающий огонь и вызвали пожарных, “скорую” и милицию. Людей удалось спасти и отправить в больницу, а вот вещи и возможные документы спасти не удалось – все сожрал огонь.

Светлана Михайловна оперировала мальчика. Он был в тяжелом состоянии, но надежда у него была. Другие бригады оперировали двух женщин и еще двух мальчишек-близняшек (это определили по остаткам одинаковой одежды). Светланин мальчик был сильно обожжен, пострадало лицо, волосы были сильно опалены. Когда его привезли в руках у него был мишка Винни-Пух, который тоже пострадал. Мальчика так предварительно и записали в карте “Винни-Пух”. Предполагалось, что одна из женщин – его мама, а другая женщина – мать близняшек. Но все они были без сознания.

Приходили следователи, но уходили они пока ни с чем. Они только поделились с врачами, ухаживающими за несчастными, что приходил хозяин рынка и рассказал, что две русские женщины-беженки с детьми пытались разыскать своих родственников в Москве. Одна из женщин, Женя, рассказала ему, что они с подругой Лелей и их детьми выбираются из горячей точки, что у Лели сильнейший стресс и помутилось сознание. Если сначала она хоть что-то говорила, то после знакомства с Женей, почувствовав опору, она только твердила в “Москву, домой, победа”. Женя тоже стремилась попасть домой, в Новгород, после гибели мужа, вот она и пожалела несчастную Лелю и ее сынишку, который тоже практически все время молчал, – решила сначала их проводить до столицы, а потом уж и к себе.

Женя познакомилась с Лелей в одной из организаций, пытавшихся вывезти россиян на Родину. Но бюрократия настолько все тормозила, что Женя решилась ехать сама и захватить с собой Лелю – та в таком состоянии никогда никуда не выбралась бы, скорее всего погибла бы с сыном в этой неразберихе. Женя собрала скудные пожитки, чтобы не обременяться в дороге, помогла подруге собраться и отправилась в поход. Чего они только вытерпели: и унижений, и оскорблений, в довершение всего у них украли документы и последние деньги. В результате – они в Москве, но ни адреса Лелиных родных, ни телефонов, ни денег – ничего. Все это Женя рассказала Павлу Денисовичу, когда они случайно столкнулись на вокзале – Леля сидела на лавке, обняв детей, а Женя причитала, потом перешла на крик. У нее началась истерика, когда она обнаружила пропажу. Так Павел Денисович и привел их к себе на рынок, делая все возможное, чтобы разыскать родных Лели, дал возможность и подработать, чтобы Женя могла уехать в Новгород. Но Женя не уезжала и возилась с Лелей и ее сыном, как со своими детьми, и Павел Денисович помогал чем мог, но поиски ни к чему не приводили.

Теперь все отделение переживало за женщин и детей, все ждали как чуда, когда они придут в сознание… Минуты так долго тянулись, капало лекарство в капельнице, попискивали аппараты искусственного дыхания, подключенные к людям, которых с трудом можно было узнать: они все были забинтованы, торчали только носы, во ртах трубки, а глаза закрыты. В такой момент их не узнали бы и собственные матери.

Светлана не отходила от Винни-Пуха. Не то чтобы она не занималась другими пациентами, нет. Но каждую свободную минуту она сидела у кровати мальчика. Ожоги его постепенно заживали, молодой организм отчаянно боролся с недугом. “Кто же из этих женщин его мама? Поставить бы кровати в одну палату, так бы они быстрее пришли в себя. Ведь чувствуют же родные друг друга на больших расстояниях. Есть эта чудесная связь между нами всеми. А тут они где-то витают, но они же живы, они борются. Надо бы отца Василия пригласить отслужить молебен об их исцелении, у них у всех были крестики при поступлении. Это единственное, что осталось из вещей пострадавших, все остальное так пострадало при пожаре и было просто выброшено, кроме мишки Винни”.

В один из дней в отделении реанимации началось великое переселение народов, как шутили все дежурившие в этот день, – по инициативе Светланы Михайловны кровати с погорельцами решено было сгруппировать в одном месте. Все ждали, кто первым очнется. Пригласили отца Василия из больничного храма отслужить молебен. На этом мероприятии присутствовали не только освободившийся медперсонал, но и другие больные. Слезы стояли у многих в глазах, но не от грусти. Было так как-то торжественно, легко, что трудно было описать свое состояние души. Все надеялись. Иные думали: “Разве у нас недуги? Вот где недуги”, - и кивали в сторону погорельцев…

Георгий Степанович был в отъезде, пытался договориться с военными бандитами о передаче очередных заложников. Светлана Михайловна не стала спешить домой после рабочего дня. Она позвонила родителям Людмилы, но все было по-прежнему, без изменений. Она устало положила трубку на рычаги, сняла медицинскую шапочку. Хотела было снять халат, но передумала и отправилась к Винни-Пуху. В палате царил полумрак. Она подошла к кровати, присела на стул и стала почему-то читать стихи, которые она читала и Виктору, когда он был таким же как Винни. Она читала, а слезы текли по щекам. “Где мои Виктор и Люда, где Костя? Ведь одной из этих женщин могла бы быть Люда, а Винни – наш Костик. Но это только мои мечты, ведь столько лет прошло. Господи, подскажи, где наши дети и внук. Дева Мария, заступись!”

Вдруг аппаратура стала звенеть по-другому, значит, сработали датчики. Светлана дотронулась до пальчиков Винни. Но они были все так же безвольны. “Показалось, я просто устала”, - женщина положила руки на кровать, а на них голову и вдруг услышала, что мальчик хрипит, то есть он пытается дышать сам. Светлана вытащила трубки изо рта, проверила все показатели. Мальчик дышал ровно. “Слава Богу, один шаг к поправке он сделал”. Она ласково провела рукой по его головке, а малыш открыл глаза и прошептал: “Ты моя бабушка”. Светлана растерялась. “Это вопрос или утверждение?”.

-Отдыхай малыш, я твой доктор.

-Ты моя бабушка.

Женщина растерялась, но не стала спорить.

-Отдыхай, мы с тобой завтра поговорим. Теперь все будет по-другому.

Светлана Михайловна спокойно пошла домой. Она была уверена, что теперь все будет по-другому, все пойдет на лад. А малыш, он просто давно никого не видел живьем, вот ему и показалось. И началось стремительное излечение погорельцев, но им еще предстояли пластические операции на лице – ожоги не пощадили ни женщин, ни детей. Все они могли говорить, зрение не пострадало, все остальные раны постепенно затягивались. Несмотря на шок от происшедшего, на ненависть напавших, пациенты были добродушны, дети уже пытались смеяться, просили почитать им детские книжки, хотели посмотреть мультики. Женя подтвердила слова Павла Денисовича, но не более того. Кто напал она не знает, все произошло неожиданно. А вот Леля так и витала в облаках, она знала только Женю и детей, да и то с трудом их узнала – лица у всех были не те.

Приближался день выписки. Погорельцам все кто мог накупили, надарили одежды, детям игрушек. Светлана Михайловна была в задумчивости, какая-то мысль крутилась в голове, не давала покоя, но никак не оформлялась в четкое построение. Потом она позвонила Георгию:

-Слушай, все равно квартира пустует. Пусть эта Леля с Медвежонком (так звали его все, даже Женя и близнецы) поживут у нас. Может, ты сможешь ей помочь. Ну куда они поедут, да и Жене пора в Новгород. Следователь помог разыскать ее родителей, они скоро приедут за ней и близняшками.

-Конечно, пусть живут. Дома всегда легче, а ей теперь любой дом как родной, а уж пацану тем более. Да и он тебя бабушкой считает. Пусть будет так!

-Ты у меня прелесть что за муж!

-Это ты мой ангел. Пока, скоро приеду. Вытащу очередников и приеду. Ждите меня. Всем поклон!

Самое печальное во всей этой истории с чудесным исцелением было то, что никто не мог сказать фамилию Лели и Медвежонка: Леля ничего не помнила, Медвежонка не научили, а, может, в этих передрягах он тоже все позабывал, а Женя никогда и не видела документов Лели, она не давала возможности осмотреть ее вещи. А потом у них украли женские сумочки на вокзале, а обычно там носят документы и деньги женщины.

Светлана привезла домой Лелю и Винни. Леля была инертна, не проявляла никакого интереса, а вот малыш стал сразу изучать квартиру. И вот он добрался до двери в комнату Виктора, дернулся, но та была закрыта.

-Бабушка, а там что, секрет? – глаза его зажглись таинственным блеском.

-Да нет, не секрет. Давай сначала отдохнем, я вас размещу в комнате для гостей, ты там все обустроишь, а потом мы с тобой заглянем и в ту комнату. Я тебе что-то расскажу и покажу. Договорились?

-Да!

Светлана накормила гостей, уложила Лелю отдыхать. Но если раньше та была безвольной, то во время ужина женщина стала как-то странно себя вести, она как будто пыталась что-то вспомнить, ее израненное лицо стало более подвижным. Не вспомнив, она успокоилась. А в гостевой комнате она вдруг остановилась напротив красного угла, внимательно изучала иконы. Но тряхнув головой, сожалея, что никак не может что-то вспомнить, покорно легла на домашнюю постель и впервые попыталась улыбнуться. “Дома, победа”, - шептала молодая женщина. Светлана напряглась, уж что-то знакомое было в этих словах. Леля задремала, а Медвежонок и Светлана, как заговорщики, на цыпочках вышли из гостевой и направились к комнате Виктора.

Женщина дрожащей рукой открыла дверь, с замиранием сердца вошла с малышом в комнату. Она давно здесь не была. Так, иногда заходила убрать пыль и бегом назад, уж больно было смотреть на все то, что напоминало о сыне и его семье: огромные фотографии-портреты Виктора, Людмилы и Костика. Они как будто присутствовали в комнате, только молчали. На полках рядом с книгами и учебниками сына стояли старинные игрушки Виктора и поновее, купленные для Кости, но так ему и не переданные: Георгий и Светлана ждали приезда детей, но так и не дождались, и игрушки Кости присоседились к игрушкам Виктора.

-Это комната моего сына, вот он на фотографии с женой и сыном. Правда, он здесь совсем кроха. Сейчас ему было бы столько же сколько и тебе. Впрочем, почему было? Может, и есть. Они пропали, мы не знаем, где они. Георгий Степанович… - Светлана не договорила, потому что услышала крик:

-Я же говорил, что ты моя бабушка! – прозвенел голосок Медвежонка. Светлана вздрогнула:

-Не понимаю, что значит “я же говорил”?

-Ну если это мой папа, а он твой сын, то ты моя бабушка!

-Где твой папа?

-Да вот же, на фотографии. А этот кудрявый малыш – я. Только теперь я лысый.

Женщина так и села на диван:

-Ты – Костик, а мама твоя – Людмила?

-Ну да!

-Но ваши имена? Ты что-то путаешь!

-Не-а, не путаю. Смотри, - мальчик выбежал, прибежал с игрушкой Винни-Пухом. Открыл молнию на спинке и вытащил пакетик, в котором оказались те же самые фотографии Виктора, Людмилы и Кости.

-Что ж ты раньше молчал, детка?! – Светлана и смеялась и плакала одновременно, она прижимала к себе внука, целовала его. А он от неожиданности тоже заплакал, но пытался объяснить:

-Леля – это мама Люда, ее так папа звал. Медвежонок – это я, меня так папа и мама звали, все привыкли. Виктор – это папа, “победитель”но про его имя никто почему-то не спросил. А вот ты с дедушкой Юрой, а вот дед Миша и бабушка Оля. Я просто забыл про фотографии-и-и… - Костик от испуга, что сделал что-то не так, зарыдал.

-Успокойся, глупыш, успокойся. Тебя никто не ругает, просто все взрослые сосредоточились на другом, вот и упустили это из виду. Не реви. А то мама испугается.

-А мы ей расскажем?

-Расскажем! Теперь-то уж точно все пойдет по-другому! И мама вспомнит все, она уже кое-что вспомнила: ведь она поняла, что она дома, а победа – это не просто победа, а папа твой Виктор. Дед Георгий найдет твоего папу! Мы снова будем все вместе. Теперь мы вас никуда не отпустим! – радостно твердила Светлана Михайловна, набирая номер мужа. – Никуда! Никогда! Мы будем жить одной большой семьей, где царят Вера, Надежда и Любовь!

ЛЕБЕДИНАЯ ВЕРНОСТЬ

Щеголева Надежда

Настя и Федор жили в одном доме, но в разных подъездах. Федор был старше Насти, поэтому гуляли они в разных возрастных компаниях: Федор гонял голубей во дворе с местными парнями, играл в теннис, смешил девчонок-ровесниц из своего подъезда; Настя гуляла во дворе, где жили сразу несколько одноклассников и мальчишки из другой школы. Когда Насте было четырнадцать лет, она впервые влюбилась в одного из “чужих” мальчишек.. Ей казалось, что это продлится бесконечно долго – разве может это прекрасное состояние закончится, тем более, что он такой, такой, такой! Сами помните, как это бывает в четырнадцать лет: теряешь сон, аппетит, вздыхаешь. Но не всегда первая любовь заканчивается радостно. Бывает так, что ходит он с тобой, ходит, а в результате объявляет: “Хороший ты, парень, Лялька, но люблю я другую”. С Настей было приблизительно так: Миша пришел и сказал, что он дружит с одноклассницей. Настя переживала, очень переживала, плакала, но друзья всегда были рядом, пытались как-то утешить. Со временем боль ушла.

Боль ушла, но остался след, который повлиял на всю дальнейшую жизнь девушки. Она почему-то стала какой-то жесткой. Она была всегда со всеми весела, доброжелательна, правда, иногда могла вставить острое слово. Внешне была симпатична, хорошо одевалась: она сама сшила себе и школьную форму и фартук из шелкового маминого платья, а какие у нее были воротнички! Даже мамы одноклассниц на собрании у ее мамы спрашивали, кто шьет для Насти воротнички. Мама гордилась своей дочкой: она хорошо учится, на улице не болтается, а за неосторожность с мальчишками она вообще не переживала, знала, что Настя их на дух не переносит. Нет, она дружила с мальчиками в компании, а уж про остальных и мыслей не было. Настя как бы закрылась от мужского пола, она воспринимала мальчишек, будущих мужчин, только как необходимость, как данность.

Мама не села, не поговорила с дочкой, не узнала, что с ней происходит. Но не потому, что она такая невнимательная. Нет, просто Настя была такого склада, что даже в такую трудную минуту, в минуту разочарования, она не пришла к матери и не поплакалась ей в своей беде (в 14 лет малая беда кажется катастрофой мирового масштаба). У нее даже мысли такой не возникало. А мама просто была уставшей больной женщиной, у которой пьет муж Этим все было сказано. Настя насмотрелась на папу, на отношение к матери. Что-то сломалось в ней, а мама, к сожалению, это пропустила, она была занята более весомыми проблемами, чем несчастная любовь дочери.

Прошло время. Дети подросли – Федор служил в армии после окончания техникума, Настя заканчивала школу и собиралась поступать в институт. Она долго выбирала, куда пойти учиться: то ли на модельера, то ли на экономиста, а может и еще куда, - аттестат был, хороший, одни пятерки да четверки. В некоторых ВУЗах можно было сдать только два экзамена, и ты студент. Учиться хотелось. Очень хотелось, но лень было сдавать экзамены. Настя была какой-то вялой, все чего-то ждала, что кто-то что-то подскажет, решит за нее. Обломов какой-то в юбке. После долгих мучительных колебаний она все-таки решилась, подняла себя с дивана, сдала экзамены и стала учиться на модельера женского платья.

Тем временем из армии вернулся Федор и решил продолжить учебу, повысить свое мастерство в строительном деле. Он пошел работать, а по вечерам учился. Однажды их судьбы пересеклись: они оказались в одной компании, празднующей один из бывших советских праздников. Все молодые, беззаботные, главное, не суть праздника, а радость выходного дня, что можно повеселиться, оторваться, так сказать, одним, без строгих взглядов родителей (праздник отмечался на даче у общих знакомых). Хорошая компания, хороший стол, хорошее настроение. Федор и Настя сидели рядом за столом. Молодой человек галантно ухаживал за девушкой, они болтали на разные темы, смеялись. Настя была какой-то необычайно веселой, разговорчивой, она даже пошла танцевать с Федором медленный танец, хотя любила только быстрые танцы. Федор был как заворожен Настей, голова кружилась от аромата ее густых пушистых волос, смешивающегося с нежным ароматом духов. Он нежно поцеловал ее в челку. Настя отстранилась, прижала указательный палец к его губам, а потом им же погрозила, мол, не шути так. Танец продолжался, Федору казалось, что он кружится во сне, он видел только Настину макушку поскольку был выше ее намного, и держал ее, как драгоценность, которую нельзя ронять. Музыка кончилась, а они все топтались, пока не услыхали добрый смех друзей. Они взялись за руки и пошли гулять на улицу, и далекие звезды освещали их путь. Федор проводил Настю до дома:

-Когда мы увидимся вновь?

Она уклончиво ответила:

-Когда нибудь, не далеко живем друг от друга.

-Как же это я тебя раньше не замечал?

-Да ты просто смотрел в другую сторону, вот и все.

-Нет, я видел тебя, я знал, что ты есть, но, понимаешь, ты просто была, как остальные – просто соседка по дому, а теперь ты… ты…

-Что – я?

-Просто ты выросла, ты стала другой.

-Да нет. Просто ты – мужчина, я – женщина, и ты смотришь на меня именно так. Я не в плохом смысле, просто мы, действительно, оба стали взрослыми, какая никакая, но сформировалась своя индивидуальность, и мы уже не серые мышки-подростки, не гадкие утята. Мы – лебеди, может, и не красивые, но лебеди.

-Лебедушка ты моя.

-Я не твоя, я мамина, - пошутила Настя. – Ну все, пока, до встречи. – Было слышно как по лестнице звучат ее быстрые шаги.

Федор запустил пальцы в свою гриву: “Вот болван, такую девушку не разглядел, у нее поди жених имеется, а я, как дурак “лебедушка моя”. Испугал девчонку. Э-эх!”.

Жизнь текла своим чередом, Настя и Федор периодически встречались, ходили в кино, ездили на концерты, в кафе. Федор решился сделать Насте предложение. Она внимательно его выслушала, грустно ответила:

-Я не готова, Феденька. Я не могу тебе этого объяснить, но не хочу я замуж. Мне хорошо с тобой, но я не готова вести домашнее хозяйство, учиться, работать одновременно, но есть и другие обязанности, а я боюсь.

-Но ведь люди для того и женятся!

-Я знаю, знаю, но не сейчас. Если сможешь, давай подождем.

Федор вздохнул. Он так хотел, чтобы в его новом жилье была хозяйка, чтобы были дети, постоянно слышался веселый детский смех, чтобы по выходным можно было ездить за город всей семьей. Может правда, подождать, пока Настасья закончит институт, устроится на новом рабочем месте, освоится, почувствует себя не ребенком под опекой родителей, а самостоятельной женщиной, умеющей самостоятельно принимать решения. Она чего-то боится, не хочет говорить. Ладно, подождем.

Молодые люди так и бродили по вечерам по улице, когда было тепло, сидели в кафе, когда было холодно, и ничего не менялось. Родители обоих уже как-то с подозрением смотрели на своих чад. У Федора мама молчала, никогда не вмешивалась в его дела. А у Насти мама стала как-то осмотрительней, она со временем стала замечать, что в то время, когда Настины подружки практически все повыходили замуж, ее дочь всего-навсего только который год ходит в невестах, а ответа не дает.

-Насть, ты долго будешь Федору мозги вправлять, все умничаешь. Он мужчина, он долго ждать не будет.

-Если любит – подождет, а уйдет, значит, так надо.

-Все время ты со своим “так надо”. Кому надо?!

-Ну, кому, ну… - и Настя показывала большим пальцем (как римские патриции в Колизее) на верх. Что она имела в виду, так и оставалось загадкой.

-Пойми, что возраст не молодеет, любовь приходит и уходит, остается привычка, ты хотя бы ребенка сможешь родить, посвятишь себя малышу. А Федор, что Федор? Он человек положительный, разумный, тебя любит, на ногах твердо стоит, ты будешь, как сыр в масле кататься. Его нельзя не любить.

-Какая же это любовь, если она уходит. Впрочем, первая моя любовь ушла, но не будем об этом. Любовь или есть, или ее нет. А выходить по расчету замуж нехорошо.

-Если ты его не любишь, зачем ты с ним тратишь время и его держишь на паривязи? Познакомилась бы с кем-нибудь другим.

-Зачем? Федора я знаю, он меня тоже. А тут – с кем-то знакомиться, что-то говорить, объяснять, доказывать! Уволь, не хочу! Мне с ним хорошо, и точка. Уйдет так уйдет.

-Это не разговор, это детский лепет. Бред сивой кобылы. Ты говоришь о живом человеке, как о предмете мебели. “Этот диван удобен, я никогда его не променяю на другой”. Но даже у дивана лопаются пружины. Федору просто надоест тебя ждать и он действительно уйдет.

-Ладно-ладно, мамуля, я подумаю, - Настя чмокнула маму в щеку и убежала на очередное времяпровождение с Федором. Весь этот вечер она была задумчива, отвечала невпопад.

-Да что с тобой, красавица? Ты решила меня бросить, говори, не стесняйся. Такое ощущение, что я уже ничему не удивлюсь, если ты именно так мне и скажешь.

-Нет, ты знаешь, наоборот. Давай поженимся, ты же долго этого ждал. Только многого сразу от меня не жди, ты мне помоги, ты старше, не дави на меня, договорились?

Федор даже как-то обмяк от неожиданности. Настя сама не ожидала от себя такой прыти, просто она эгоистически подумала: “Ну что такого, выйду замуж, рожу ребеночка, буду им заниматься, а там стерпится-слюбится, хотя мне это не грозит: мне хорошо с Федором. Вдруг станет еще лучше, так зачем же упускать такой шанс. Мама права в чем-то”.

А потом началось бурное веселое обсуждение, где играть свадьбу, когда, сколько звать гостей, какой костюм, какое платье и много-много разных разностей. Посреди шумного веселья о серьезных вопросах Федор вдруг посерьезнел:

-Знаешь, у меня есть друг, мы учились вместе, он все строил дачи богатеям в свое время, однажды его попросили помочь восстанавливать старинный храм. И так он этим проникся, что стал помогать священнику по храму, потом его посвятили самого в священный сан. Он теперь строит свой храм, я ему помогаю.

-Надо же. Ты не говорил.

-Да я как-то не подумал, да вроде ни к чему было.

-А сейчас что случилось?

-Может повенчаемся?

-В дань моде, или по настоящему.

-Шутишь, что значит – в дань моде?

-Не сердись, сейчас многие крестятся не потому что верят в Бога, а потому, что официально разрешили в храм ходить.

-Ну люди и в более крутые времена ходили в церковь и крестились.

-Да, но не таким валом валили, как сейчас.

-Да, конечно, все так. Но ты подумай, хорошо? А я с батюшкой поговорю, он нас и обвенчает.

-Да я хочу, просто, пусть он толком все объяснит, расскажет. С ним побеседовать-то можно просто, дома, например?

-Съездим, поговорим.

Сказано – сделано. Съездили, поговорили. Отец Симеон все разложил по полочкам, дал книжки умные почитать. Молодые люди с интересом все прочитали, составили список вопросов. Опять поехали в гости к батюшке. Он опять все терпеливо объяснял, сам задавал вопросы. В результате молодые люди сыграли свадьбу, обвенчались. Все было чинно, без драк, без попоек, чему были рады все, особенно родители, хотя желание венчаться несколько удивило их, но они не препятствовали, благословили, как положено. И потекла новая жизнь.

Федор и Настя работали: он строил, Настя открыла с помощью Федора и его друзей свое ателье, у нее свои клиенты появились. Оба они обустраивали общее жилище, Настя - как дизайнер, Федор – как рабочие руки. У них было светло, уютно. К ним на огонек заглядывали друзья и подруги, кто с семьей и с детьми, кто по одному. Федор и Настя с грустью смотрели на детей: прошло уже много времени со дня свадьбы, а никаких даже намеков на потомство не было.

Однажды Федор сказал Насте:

-Лебедушка ты моя, не грусти. Знаешь, я не говорил тебе, во время службы мы грузы возили. Я не знаю, что это было, но один парень из нашего отряда уже после армии ударился где-то, ушиб не прошел: все перетекло в саркому. Его организм просто не справился с пустяковым ушибом, понимаешь, ослаб. Ослабнуть он мог только в результате радиации, о чем нам потом уже намекали. Но все были молоды, беззаботны, не придали этому значения, а потом вся эта история. В общем, он умер.

-Как? – с ужасом спросила Настя.

-Саркома это иногда – все, крышка.

-А ты проверялся?

-Специально – нет. Нам говорили какие-то первые признаки, но у меня их вроде нет, поэтому я был спокоен, а теперь вот даже не знаю о чем и думать. Может, это я виноват, что у нас нет детей?

-Ну что ты, Феденька Не думай так, ну всякое бывает, а может, это я? Зачем гадать, давай обратимся к докторам, они сделают нужные анализы, все проверят. Только тогда мы сможем узнать причину.

-Ты умница, ты всегда была ею. Так и сделаем.

Началось хождение по врачам, одних они нашли сами, других подсказал отец Симеон. В ожидании результатов Федор стал помогать в свободное время отцу Симеону по храму, не в строительстве, а в службе. Чтобы скрасить тяжкое ожидание результатов, отец Симеон пригласил Настю помочь иконописцам в художественной мастерской.

Так они и жили: работали и прислуживали в храме. При этом Федор очень серьезно стал ко всему относится, не то что бы он был легкомысленным, а теперь стал серьезным, нет, просто он стал воцерковляться, он стал более духовным человеком. А вот Настя хоть и помогала во всех делах и мужу и батюшке, но процесс приобщения к Богу шел у нее медленнее. Она многое знала, понимала – батюшка помог, но она была инертна. Инертна, как и раньше, она все ждала какого-то тычка, чтоб кто-то пнул, качнул, как маятник.

А результаты пришли, они были утешительными. Относительно утешительными: здоровья стопроцентного, конечно, у обоих не было, но причин, явных причин, не позволяющих иметь детей, не было. Федор с батюшкой переглянулись, а Настя просто ломала голову. Отец Симеон был откровеннее с Федором, да и Федор стал многое понимать. Но мужчины молчали, они понимали, что рано еще говорить с Настей о промысле Божием. Она может не понять, растеряться.

Дни шли, ничего видимо не менялось, а невидимо шла внутренняя борьба в каждом сердце, в каждой душе. Федор молился о семье, о ниспослании детей. Анастасия ломала голову, роптала: “Ну вот, вышла замуж, а детей нет, как же так. Господи, зачем тогда это все было?”. Настя продолжала помогать в мастерской, она даже больше стала там времени проводить, не спешила домой, она как-то отстранилась от мужа. Она не могла объяснить всего, но больше ей не хотелось шумных встреч с друзьями, не хотелось вечерних посиделок и с мужем. Она даже была иногда рада остаться одна дома. В одиночестве она мурлыкала себе что-то под нос, рисовала новые модели платьев и костюмов. О Федоре стала думать опять, как о предмете мебели: “Сейчас муж придет, надо ужин разогреть”, и шла на автопилоте выполнять домашние обязанности. Приходил Федор, они ели, болтали ни о чем и расходились по разным комнатам.

Не сразу Настасья заметила, что Федор грустен, что мало ест, что сам стирает свое постельное белье. Она воспринимала это, как помощь, а потом как-то неожиданно встретила подругу, которая язвительно спросила: “Что это ты мужа так загоняла, посерел, истощал, грива поредела так, что волос осталось на одну драку”. Настя резко остановилась:

-Какую драку, ты о чем?

-Ты что, с Луны свалилась, или вы расстались?

-Нет.

-Так что ж ты его так запустила, ты что, не смотришь на мужа-то своего. Смотри не приворожил ли кто, он у тебя видный. Был.

-Что?! – Настя, всегда спокойная как удав, перешла вдруг на крик. – А не ты ли его приворожила, всегда мне завидовала. Но только он мой, только мой.

-Твой-твой. Только он не игрушка: поиграл и выбросил, он человек, а ты, как обычно, холодна. Ты – айсберг!

Подруга убежала, а Настасья долго стояла, как в ступоре, как будто ее окатили ушатом холодной воды. Все последние дни мелькали у нее, как на ускоричке в видеомагнитофоне: все в какие-то доли секунд. Мозаика сложилась – Федор болен!

Тревога охватила женщину. Она опрометью бросилась домой, мужа дома не было, они с батюшкой уехали по делам. Она стала все теребить в комнате мужа, в результате перед ней оказалась большая куча пузырьков с лекарствами. Названия на них были просто непроизносимыми, аннотации содержали страшное слово – рак кожи. Вот почему он сам стирал белье, там были следы болезни, а он боялся потревожить ее!

-Федя! Феденька! – Настя осела на пол, на колени ее посыпались банки-склянки, из глаз текли жгучие слезы. Она ревела в голос: -Федор, я люблю тебя, я никогда тебя не оставлю!

Мужа не было, а Настя ходила из угла в угол и повторяла слова любви. Только сейчас до нее дошло, что не о плотской любви говорил им батюшка перед венчанием, он говорил о любви неземной: о долготерпящей, всепрощающей. Рыдала она не потому, что боялась потерять мужа, все последнее время они и так жили как соседи, а потому, что ее защитнику, ее помощнику во всем было плохо, ему было больно. А еще потому, что из любви к ней он ничего не сказал: он собрался тихо спокойно или уйти, освободив ее от обязательств, или умереть: развязка могла наступить в любой момент. Он просто не хотел ее тревожить. “Как же я проглядела все это?! Как?! Я просто черствая горбушка, которой можно гвозди забивать. Для меня любовь стала привычкой, как и говорила мама. А может, я и не любила, а просто уговорила себя? Да, так и было. Сколько он носился со мной, сколько ждал меня, а я вот так его отблагодарила – даже не заметила, что он гаснет у меня на глазах! Я поступила, как Петр: обещала не отрекаться, а сама все проглазела. Но теперь все будет по-другому. Я вытащу тебя, Федор, а Бог мне поможет! Я люблю тебя, именно - люблю!”.

Настя впервые по-настоящему подумала о молитве, о вере, о своем поведении. Она рассказала мужу о своих находках, Федор тихо прижал ее к себе:

-Лебедушка ты моя!

-Вот именно – лебедушка, а лебеди верны своим спутникам жизни. Они как люди – живут семьями. Помнишь песню “Лебединая верность”?

-Помню-помню!

Поговорила Настя и с батюшкой. Женщина со временем изменилась, из айсберга она стала превращаться в ласковый журчащий ручеек. Она перестала делать все по обязанности - она полюбила свои дела, они ей отвечали тем, что получались – на славу Божию. Настя ездила вместе с Федором на все его медицинские мероприятия, молилась изо всех сил в больничной молельной комнате, пока он проходил процедуры.

Через некоторое время врачи утешили Федора – болезнь утихла, наступила стойкая ремиссия. Волосы, конечно, уже не восстановить, и следы на коже останутся, но это ведь мелочи по сравнению с вопросом “буду жить или не буду”. А еще чуть погодя Настя принесла мужу долгожданную весть – у них будет малыш!

Богородице Дево Марие “Феодоровская”, моли Бога о здоровье нашего будущего малыша и Федора! Заступись Владычице о нас!

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

/по материалам «Житий святых» Дм. Ростовского/ СЛОВА БОГА

Святой Андрей Критский о ниспослании архангела к Пречистой Деве говорит так: «Единому из первейших Своих ангелов Бог повелевает возвестить тайну и, мановением Своего величия, как бы так вещает: «Гавриил! иди в Назарет, город Галилейский: в нем живет Отроковица Дева Мария, обрученная мужу, по имени Иосифу». «Иди,— говорит Господь,— в Назарет». Ради чего же? Ради того, что Всевышний приемлет вожделенную красоту девства, как благовоннейшую розу из страны тернистой. «Иди в Назарет», чтобы исполнилось пророчество: Яко Назорей наречется. Кто же наречется Назореем? Тот, Кого Нафанаил назовет впоследствии Сыном Божиим и Царем Израилевым. Посылается Гавриил, которому и прежде повелеваемо было возвещать божественные тайны, как о сем ясно сказано в книге пророка Даниила. «Иди в Назарет, город галилейский,— говорит Бог Гавриилу,— и, пришедши туда, благовести Деве радость, которую некогда утратила Ева. Берегись, чтобы не смутить Ее; ибо сие приветствие твое — знак радости, а не печали; утешения, а не смущения». И может ли быть для человеческого рода радость высшая той, что естество человеческое соединится с естеством Божиим и, по причине сего соединения в Едином Лице, соделается единым с Богом? Может ли что быть изумительнее, как видеть Бога, смирившего Себя до того, чтобы быть носимым во утробе женской? О поразительное чудо! Бог, Которому небо престол, а земля подножие, Бог, Которого не вмещают небеса, Который Един со Отцом разделяет престол вечности — вмещается в девической утробе! Может ли что быть удивительнее, как видеть Бога во образе человеческом, не разлучающегося в то же время и с Своим Божеством, и естество человеческое видеть соединенным с естеством своего Создателя, дабы Бог явился совершенным и всецелым человеком?

РАЗМЫШЛЕНИЯ АРХАНГЕЛА

«Гавриил,— продолжает св. Андреи Критский, — выслушав Божественное вещание и приняв повеление, подтвержденное мановением Божиим, но превышающее силы его, находился между страхом и радостью. Не сознавая себя достойным к исполнению Божественного повеления, но, не дерзая и ослушаться его, он, повинуясь гласу Божию, отлетел к Деве и, достигнув Назарета, остановился при входе в дом Иосифа. Недоумевая и размышляя сам в себе, он как бы так рассуждал: «Как приступить к исполнению повеления Божия? Войти ли сразу, поспешно? Но тогда я могу возмутить спокойствие Девы. Войти ли медленнее? Но тогда Дева, ощутив мое присутствие, восхощет скрыться. Постучаться ли в дверь? Но сие не свойственно ангелам: ибо для бесплотных нет ничего запертого и возбраняющего вход. Отворить ли дверь? Но я могу войти и через затворенные двери. Назвать ли Деву по имени? Но сим могу испугать Ее. Войду лучше тихо и буду приветствовать Ее с кротостью, как и повелел мне Пославший меня. Но что я начну говорить Деве? Возвещу ли Ей прежде всего радость, или скажу, что Сам Бог имеет вместиться в Ней, что Дух Святой найдет на Нее, и сила Вышнего осенит Ее? Возвещу Ей прежде всего радость, а там поведаю и таинство чудесное. Приступлю к Ней и радостно воспою приветствие: «Радуйся! веселись! утешайся!» Сии слова будут самым приличным началом моей беседы с Девой. Она тогда уже не испугается, и помыслы не смутят Ее. Посему начну свое благовестие так: преждe всего принесу Ей весть радости и веселия, таковыми словами должно приветствовать Ее, как Царицу: ибо сие есть событие радости, время веселия, царство мира, свет Божий о спасении, начало утешения».

Видите ли с каким благоговением приходит архангел к Богоотроковице, с сколь великим трепетным почтением приготовляется приступить к Владычице всего мира, как предварительно размышляет о тех, исполненных радости, словах благовещения, с коими должен обратиться к Ней…

СЛОВА БЛАГОВЕСТНИКА
И вот когда Пречистая Дева возносила с пламенной, горячей любовью к Господу свою молитву, вдруг тихо предстал перед Ней благовестник архангел Гавриил. Андрей Критский далее продолжает:

«Архангел Гавриил вошел в дом и, приступив к внутрен'нему покою, в котором Дева обитала, тихо приблизился к дверям и, проникнув внутрь, кротким голосом начал с Нею беседовать. «Радуйся, — сказал он, — Благодатная, Господь с Тобой! Сущий прежде Тебя — ныне с Тобой и скоро из Тебя произойдет; Сущий прежде всей вечности — ныне будет под временем». О безмерное человеколюбие (восклицает святой Андрей)! О неисповедимое милосердие! Архангел не только благовествует радость, но радость обитания Творца в Деве. Ибо слова его: «Господь с Тобой!» явно показывают присутствие Царя, хотя и приявшего от Нее плоть человеческую, но тем нимало не отступившего от свойствен ной Ему славы! Радуйся, обрадованная. Господь с тобой! Радуйся, всечестное орудие мира, коим горестный приговор осудивший мир на проклятие, пременяется на радостный призыв к блаженству! Радуйся, воистину Благословенная! Радуйся, Дева превосходнейшая! Радуйся, прекрасный храм небесной славы! Радуйся, освященная палата Царя! Радуйся, чертог, в коем Христос обручился и сочетался с человечеством! Благословенна Ты в женах, Ты, Которую Исаия провидел пророческими очами и наименовал Пророчицей, Девой, книгой запечатленной! Благословенна воистину Ты, нареченная Иезекиилем денницей и дверью затворенной, через Которую прошел Единый Бог! Благословенна воистину Ты, Единая, Которую муж желаний, Даниил, видел, как гору, и Которую чудный Аввакум назвал горой приосененной, а царственный прародитель Твой, Давид, пророчески воспел горой Божией, горой тучной, горой умащенной, горой, в коей благоволил вселиться Бог. Благословенна Ты а женах, Ты, Которую Захария, зритель Божественных Тайн, провидел, как превосходный светильник золотой украшенный семью лампадами, означавшими семь даров Духа Святого. Воистину благословенна Ты, вмещающая в Себе как бы рай и сад эдемский — Христа, Который, по Своему неизреченному всемогуществу, произшедши из Твоей утробы, как источник воды живой, напоил четырьмя евангельскими струями все лице земли!

Итак,
Богородице Дево, радуйся,
Благодатная Марие,
Господь с Тобою;
Благословенна Ты в женах
И благословен плод чрева Твоего,
Яко Спаса родила еси душ наших.

ПОД ПОКРОВОМ БОГОРОДИЦЫ

Щеголева Надежда

(продолжение рассказа “РАЗНОЕ СЧАСТЬЕ”)

Недолго пришлось праздновать выпускникам 41-го года окончание школы. После выпускного бала многие собирались сдавать экзамен не на школьные знания, чтобы поступить в тот или иной институт, а экзамен, показывающий, кто что стоит в этой жизни. Не в течение всей жизни, как обычно это происходит в мирных условиях, а сейчас, сиюминутно. Экзаменатором стала война.

Многие мечты рухнули, не навсегда, на ближайшее время, потому что верили – враг не пройдет. Он не должен пройти.

В военкомате Николаю и Павлу вручили повестки, дали время на сборы, попрощаться с родными и близкими. Многие ребята-выпускники из их деревни уходили на фронт. Но не только они покидали родимый дом: все кто мог держать винтовку в руках, кто подходил по возрасту, - все шли на борьбу с фашистами. Казалось, радость враз покинула почти все дома родной деревни. Везде была видна суета сборов. Зоя подвывала:

-Ты моя кровиночка, на кого ты меня оставляешь. Остаюсь я здесь одна-а-а…

-Мам, ты не одна. С тобой отец; в конце концов, у тебя подруги есть, что ты, в самом деле!

-Что подруги, что подруги? Ты посмотри на этих блаженных, у всех вроде как горе, а эти ходят, нос задравши.

-Не нос задравши, а просто что-то их греет, что мы не знаем. По-другому они смотрят на мир, по-другому. Понимаешь?

-Ты это о чем? И ты туда же?!

-Опять ты, мам! Уж хоть сейчас не заводись, пусть живут как живут, они ведь тебя не трогают, наоборот, всегда помогали тебе, утешали как могли, да и вообще…

-“Утешали”. Скажешь тоже. Это они завидовали мне, что хоть какой-никакой, но муж при мне, а они-то вон, негрустные, где их мужья-то?

-Ну ты даешь, мам.

-Ладно, не перечь матери-то. Прощаемся ведь, кто знает, на сколько-о-о…- Зоя опять начинала реветь, чем совсем выводила бедного Колю из себя. Он видел, как искренне тетя Поля и тетя Фрося любили мать и его, да отца-горемыку тоже. Они как никто другой могли понять ее, и именно им было труднее в этой жизни, но они терпеливо несли свой крест. “Свой крест, что это, как его несут?” - грустил о словах матери Николай, когда оставался наедине.

Вечером перед отъездом друзья собрались у Павла дома, посидели, почаевничали, погрустили немного, что расстаются, что мечты откладываются в дальний угол, что родителей жалко, но не могли они все время грустить: молодость берет свое. Сидели вспоминали, как в детстве шалили, какие случаи затейливые с каждым из них происходили, то и вместе попадали в переделки. Рядом сидели их матери и тоже о чем-то тихо разговаривали, но больше утирали слезы. У Полины Анфиса хоть и оставалась дома, но доченька ее провожала мужа Павла на фронт. Анфиса как-то сразу повзрослела, посерьезнела. Но сейчас с мальчишками была прежней Анфиской.

Наутро всей деревней провожали новобранцев на фронт. Кто в какие войска попал. Николай направлялся в танковую школу, Павел в артиллерию. Им сначала предстояло поучиться военному делу, каждому по своей, так сказать, специальности, а уж затем предстояли настоящие дела. Распростились друзья на одной из узловых станций, и далее пути их разошлись…

Прошел не один год страшной войны. Юные выпускники школ превратились в серьезных молодых людей, мудрых не по годам. Много им пришлось увидеть на своем недлинном веку: и отступление наших войск в начале войны, и голод, и холод, и нехватку снарядов. Но в какой-то момент отпустило по всем статьям. Армия пошла в наступление, какая-то радость, теплота появилась в глазах и военных и простого люда. Шепотом обсуждали разрешение Сталина на открытие храмов. Воины, годившиеся в отцы Павлу и Николаю рассказывали всякие случаи о чудесных исцелениях, которые поведали им в свое время их родители или деды с бабками, а то и соседи по деревне. Как-то проще стало, легче морально. Многие понимающе предполагали: “Это нам испытание, Господь испытывает на что мы еще годны. Согрешили, вот и результат”.

И трудился народ из последних сил, но трудился. Кто растил хлеб, кто снаряды точил, а кто-то их посылал по нужному адресу. Так Павел за все время войны своим ратным трудом достиг командирского звания – командовал артиллерийским орудием, и много на его счету было побед. Были, конечно, и неудачи, но это поначалу, а затем… Затем помогала молитва его, молитва матери, молитва жены, духовного отца. Николай командовал боевой машиной – танком. Сначала было жутко сидеть в такой махине: все давило, казалось тесным, ну как уместиться четверым? Ничего, все утряслось. И махина уже перестала быть махиной, а стала чуть ли не домом родным, да и команда попалась подстать: в меру серьезные, в меру веселые, в меру разговорчивые, в меру молчаливые. Все так притерлись друг к другу, что понимали с полуслова, что нужно делать.

На дорогах войны командиры периодически теряли друзей из своих команд, но Господь миловал, и замены были достойные, мужчины не ссорились из-за ерунды, работали как единый отлаженный механизм. Но на все воля Божия. Однажды Павел был сильно ранен. Привезли его в госпиталь, врачи суетились около него, но все понимали, что сделать уже ничего нельзя: операция только продлит агонию. Побледневший, обессилевший Павел, горячими губами, охрипшим голосом попросил всех уйти, кроме главного хирурга Виктора Михайловича. Все ушли, и молодой человек произнес:

-Я не знаю, как вы отнесетесь к тому, о чем я сейчас попрошу вас, но выполните, пожалуйста, мою просьбу независимо от ваших воззрений и не докладывайте, куда там вам положено. Я прошу вас…

-Я постараюсь вас понять и сделать все, что в моих силах.

-Здесь, конечно, нет священников, поэтому то, что я вам скажу, запишите, а потом, по возможности, передайте священнику, а уж он там решит – правы мы были с вами или нет, примет Господь мою исповедь или нет. Записывайте.

Доктор взял бумагу и карандаш и стал записывать слова Павла. Он был как машина, то есть никак не вдумывался, что ему говорил юноша, просто писал и писал. Он вздрогнул, когда Павел вдруг замолчал. Виктор Михайлович наклонился над ним, глаза у Павла были закрыты от боли и усталости, на лице выступил горячечный пот.

-Доктор, я настаиваю на своей просьбе.

-Я постараюсь, - доктор протянул Павлу руку и в ответ почувствовал пожатие уверенной, но ослабевшей руки, а затем она безвольно упала. Хирург непроизвольно перекрестился. “Что это со мной?”. И вдруг нахлынули воспоминания детства: Рождество, елка, нянюшка ведет его и младшую сестренку на утреннюю службу Собор Богородицы. На ночную-то службу родители ходили одни, малышей за малолетством не взяли. Но так было здорово, необычайная радость, подарки, все смеются. “Когда же это было? Я и забыть, к сожалению, все успел, а этот юноша как будто отрезвил меня. Значит, нужен я Богу, хоть и забывший Его, но нужен, ведь что-то вспомнил. Да и всеми успехами кому я обязан, если вдуматься? Только Ему, только Ему!”. Врач решительно встал, накрыл тело Павла простыней, сложил листки с исповедью и убрал подальше от глаз людских, он уже знал, как поступит дальше.

После тяжелых боев наступила передышка, врага отогнали прилично. Госпиталь вместе с подопечными войсками передвинулся в сторону западных границ, разместился в одной из освобожденных деревушек. Именно в ней и выполнил последнюю просьбу Павла доктор Виктор Михайлович, потому что именно здесь была действующаяцерквушка. Был в ней священник, шли службы, теплились лампады, горели свечки. В один из дней, после тяжелых операций, доктор пришел в дом к священнику. Тот как будто ждал его, встал навстречу, пригласил сесть, и пошла беседа. Тихая спокойная. О многом из своих судеб вспомнили в этот вечер доктор и священник. Но главное было то, что взяв письмо Павла, священник пригласил врача в храм. В полной тишине они зажгли лампады, свечи. Батюшка облачился, прочитал положенные молитвы перед исповедью, прочитал Павловы слова, записанные доктором, произнес разрешительную молитву на отпущение грехов, отпел погибшего воина. Виктор Михайлович стоял в храме, но ощущал себя где-то в другом месте, так было легко и просто. А после всего мужчины сели за стол и вместе написали письмо двум женщинам: матери Павла Евфросинье и жене Анфисе.

А Евфросинья и не ждала такой вести. Она материнским чутьем поняла, что Павла не стало. Когда еще пришла похоронка, но она знала, что погас ее огонечек. Поплакали вместе с Анфисой, помолились за упокой души Павла, и жили дальше, понимая, что не просто так все в жизни. А уж сколько было радости от письма священника и доктора, что все прошло правильно.

Самое удивительное, но и Николай уж каким-то там чутьем, но тоже понял, что с Павлом что-то неладное. Они все время до того переписывались. Письма, конечно, шли нерегулярно, но все же связь какая никакая, но была между друзьями. Весточки и раньше задерживались, но в очередной раз это было как-то мучительно больно сердцу. И так мучила и тревожила тоска Николдая, что казалось, что и с ним произойдет беда. Он всячески гнал от себя эти черные мысли, но боль не уходила. И беда пришла:: в одном из решительных боев Красной Армии много было подбито советских танков, в том числе зацепило и танк Николая. Машина горела, открыть раскаленные люки было практически невозможно, но раненый Николай с уцелевшим Василием все же попытались открыть нижний лаз, открыли с трудом и старались успеть вытащить тяжелораненых Федора и Сергея, чтобы не сгореть и не задохнуться от дыма. Василий пытался оттащить друзей по одному на закрытую местность (но где ее найти в сплошном огне боя?), пока не подоспела медицина. Ему было тяжело, раненый Николай уже тоже много потерял сил и был не помощник другу. Пока Василий полз туда, пока обратно, бой затих, враг стал отступать.

Ночь стала опускаться на израненную землю. Николай привалился к соседнему подбитому негоревшему танку, дожидаясь Василия. То ли он задремал, то ли потерял сознание, но увидел он странное видение: стоят на поле брани танки и русские и немецкие, а по полю ходят женщины с факелами, как будто своих раненых выискивают. “Как в кино “Александр Невский”, - подумалось Николаю. - О чем это я? Ну да, там женщины после побоища ходили своих мужиков искали. Но сейчас не кино, кто ж там ходит, да еще с факелами, где они их взяли-то?”. А женщины бродили от одного солдата к другому. Николай увидел, что и к нему идет женщина. Без факела она сама сияла необычайным светом, глаза такие добрые-добрые, печальные. “Где я видел эту Доброту?” – зашлось сердце у Николая. Он пытался что-то сказать, но только шевелил губами, женщина тоже что-то шептала, но было не разобрать. В руках ее был деревянный крест, перевязанный бечевой. Николай отчетливо видел, как растрепалась она на перекрытиях, и там торчали волоконца, дрожащие на ветру. Женщина перекрестил Николая, и все вдруг исчезло.

Очнулся Николай в госпитале, операцию ему уже сделали, доктора обещали быструю поправку Николаю и его друзьям. Они тоже были прооперированы: Василий постарался на славу, если бы не его помощь, кто знает… Несмотря на наркоз и все прелести послеоперационные, Николай помнил, что видел женщину, но не мог понять, почему так знакомо ее лицо. Медленно, но верно, мысль вышла на правильное русло. “Это ж когда Анфиса и Павел венчались, тетя Поля дочку свою благословляла иконой Казанской Божьей Матери. Такая красота, чудо, а не икона. Анфиса потом рассказывала, что мать вытащила ее из старого сундука, где прятала много лет. Так вот Кто это был – Богородица! Вот Кто помогал Василию нас вытаскивать с поля боя, да и бой как-то стремительно закруглился!”

-Ну что, Николай, как твои дела? – Николай вздрогнул, услышав знакомый до боли голос.

-Тетя Поля! – голос его задрожал. – Вы-то здесь как, а я только вспоминал вас.

-Да, вот, так уж получилось. Тоска меня дома заела, что-то все перевернулось. Сначала сомневалась, а потом подумала, что Анфиса, по-любому, в более надежных руках, чем мои, ну и вот я здесь. А вспоминал-то что?

Николай рассказал о своем то ли сне, то ли видении.

-Это, наверное, тебе знак свыше. А уж какой, это священник-то быстрее разъяснит, только где ж его взять-то здесь. Такое побоище, не уцелело и то, что было. Хотя Господь милостив, может, где и осталась здесь церковка хоть какая. Но тебе ж не горит. Ты выздоравливай, сил набирайся, а уж потом найдешь то, что ищешь.

-Да, вы правы. А как там Анфиса, Павел?

Полина поведала о Павле, и Николаю подумалось: “Я ж все это чувствовал! Господи, это Ты мне говорил! Знаешь, Господи, я многого не знаю, но если дойду до конца войны, то пойду служить Тебе”. Так решил Николай и дал слово. Не потому, что боялся умирать и в попыхах давал обет: лишь бы выжить. Просто он понял что-то в этой жизни, что-то пошло по-другому. Он и матери пытался обиняками написать, поговорить об ЭТОМ. Но она как-то не реагировала, как будто он писал ей совсем о другом.

Полину Николай просил никому ничего не рассказывать, ну, может, лишь Евфросинье, как бы в память о ее сыне, его друге. Ведь, по-хорошему, Павел больше годился для прямого служения Богу, из него бы получился добрый священник, но все они когда-то рассуждали о другом, а о Боге не то, что говорить - и думать боялись, а вот Павел с матерью не побоялись, нашли в себе силы. Николай понимал, что и его Господь к Себе призвал, вот так, несколько окольным путем, но на Руси всегда говорили, что пути Господни неисповедимы.

Шли дни, Николай и его новые друзья быстро шли на поправку. Николай на свой страх и риск рассказал, что он видел. Молодые люди серьезно его выслушали, призадумались. Каждый думал о своем. Кто-то детство вспоминал, как с бабушкой ходил в храм причащаться, родители уже как-то отдалились от храмов, да и закрывать их стали. Кто-то про себя думал: “Слава Богу, и командир прояснился!”. Всякое бывало на дорогах войны!

Закончилась война. Много еще боев было у Николая, много раненых перевязали добрые руки тети Поли, много раненых вытащил с того света и доктор Виктор Михайлович. Все стали возвращаться в родные места, налаживать новую жизнь. Только Николай не стал возвращаться. Пока не стал. На обратном пути домой он зашел в один из храмов в Ленинграде, рассказал настоятелю свою историю и попросил взять его в услужение. Настоятель взял его. Николай учился у него всем премудростям церковным: чтению, пению, разбирался с облачением. В свободные минуты, Николай помогал настоятелю ходить по домам справлять требы тем, кто уже еле двигал ногами в результате страшной блокады, а иногда им же помогал по хозяйству.

Полина вернулась домой. Зое она ничего не говорила, как велел Николай. Только с Евфросиньей поделилась. Николай писал им про себя, они переживали за него, отвечали ему, поддерживали, как могли, потому что видели, что Зоя совсем плохо отзывалась о Николае, о его письмах, которые он пытался ей писать. Они молчали, они верили, что Николай на верном пути, он справится, с Божьей помощью, но справится.

Через несколько лет после окончания войны Николай вернулся в родную деревню, теперь он был отцом Николаем. Он шел по пыльной летней дороге среди зреющих хлебов. Высоко в небе пели жаворонки. Он шел и вдыхал родной запах родной земли. “Вот я и дома! Как-то примут меня здесь?”. Он волновался, и не зря “Все люди как люди, а ты?!” - как обычно шипела Зоя. Она вся надулась, замолчала. Отец Николая был на его стороне, но зная жену промолчал, но крепко пожал сыну руку. Отец Николай зашел к Полине, к ним присоединились Анфиса и Евфросинья. Долго они за ужином разговаривали. О многом переговорили в этот вечер и полночи, общими оказались их заботы и печали. Отец Николай помог женщинам по хозяйству, где были нужны мужские руки, простился ненадолго со всеми и уехал в другую деревню, помогать настоятелю храма, куда ходили Евфросинья с Павлом, а теперь и Анфиса, иногда тетя Поля заходила. Временами в гости к сыну наведывался отец, тайком от Зои привозил гостинчика домашнего

Отец Николай теперь понимал, на какое дело благословляла его Царица Небесная. Он только молился: “Матушка Дево Марие! Ты спасла меня на дорогах страшной войны, укрепи меня и теперь: помоги моей земной матери понять меня, да и себя тоже! Покрой кровом крилу Твоея!”.

Оригинальная салфетка

Вазочки

Вазочки можно использовать под пасхальные яйца или маленькие куличи. Выбор за вами!!!