Февраль 2011

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Борис Пастернак

Благоверный князь Всеволод
24 февраля
Благоверный князь Всеволод, нареченный в крещении Гавриилом, был сыном святого великого князя Мстислава и внуком Владимира Мономаха. Рожденный и воспитанный в Новгороде, он молитвой и чтением божественных книг с юных лет прилепился к Господу и был верен Ему во всю жизнь. "Поучаясь в заповедях Господних всегда", он имел "душу милостиву." Начав управлять Новгородской областью с 1117-го года, он в 1123-ом году победоносно ходил на Ям; в 1132-ом году делал поход на Чудь и взял Юрьев.
Одаренный мужеством и большой телесной силой, он не ради корысти и власти поднимал свой меч, а для водворения мира и порядка и ради защиты своих подданных. С мужеством воина он соединял беззаветную любовь к устроению отчизны и ради ее спокойствия, с отречением от своей славы, влагал свой меч в ножны. Во время своего княжения в Новгороде, он усердно заботился о христианском просвещении и христианском образе жизни своих подданных. Он с благоговением относился к церковным службам, построил много храмов, защищал слабых от притеснения сильных, был "другом нищих и питатель сирот, бедным утешение и заступник" и, вообще, истинным отцом своих подчиненных. Когда в 1127-ом году в Новгороде начался сильный голод, попечительный князь делил с народом свое имущество и утешал страждущих.
Добродетельная жизнь святого князя и его твердая власть, обуздывавшая беззакония, не по сердцу была своевольным и еще зараженным остатками язычества Новгородцам. Они посадили под стражу князя Всеволода со всем его семейством, а через 2 месяца "пустиша из города." Тогда святой князь удалился в Псков, где жители избрали его своим князем. В Пскове святой князь построил каменный собор Святой Троицы и вскоре скончался, будучи 46-ти лет от роду, в 1138-ом году.
В 1193-ом году мощи святого Всеволода были обретены нетленными, и с тех пор при его гробнице начались исцеления. Русская Церковь славит святого Всеволода, как исповедника, "претерпевшего изгнание от своих," а Господь прославил его, как верного раба Своего совершавшимися при его гробе чудесными исцелениями. Хотя он княжил во Пскове только один год, но оставил по себе глубокую память. Во всех тяжелых случаях жизни Псковичи прибегали к помощи своего святого князя. Во время осады Пскова Стефаном Баторием для ободрения защитников города приносилась в их ряды из собора Святой Троицы икона, изображающая благоверного князя Всеволода-Гавриила, и воодушевленные защитники Пскова мужественно отбивали приступы польского войска.

Тропарь: Из млада явился еси, богомудре княже Гаврииле, божественный сосуд, избран Богови, благочестием воспитан, веру непорочну соблюд и многи святые церкви устроив, изгнание претерпел еси от своих, якоже и целомудрии прародители твои от брата убиение. С ними же предстоя Святей Троице, молися начальником державы Русския сохраненным быти, и всем нам спастися.



Новое великое княжество Суздальское,
или Владимирское, 1167–1173 годы
Когда почти все князья в южной России ссорились из‑за киевского престола, в северо‑восточной части ее жил князь, еще в молодых летах удивлявший всех своей храбростью и умом. Это был прекрасный и мужественный Андрей, сын Георгия Владимировича Долгорукого. Вы уже слышали о нем – вспомните рассказ о начале Москвы.
Андрей Георгиевич, родившийся и выросший в Суздальской области, не любил Киева, как причину вечных споров княжеских, и редко ездил туда даже и тогда, когда великим князем киевским был отец его Георгий. Он отказался и от новых уделов, какие отец давал ему на юге, и, уезжая в последний раз из Киева, взял с собой только образ Божией Матери, привезенный из Греции одним купцом по имени Пирогощи. Андрей Георгиевич ехал из Киева на родину свою, в город Владимир‑Залесский, основанный знаменитым дедом его Мономахом. Огорчаясь ссорами князей и видя, что все несчастья земли Русской происходят от разделения ее на многие уделы, умный Андрей ехал во Владимир с намерением поселиться там и всеми силами стараться переменить обыкновение князей делить свои владения между братьями и сыновьями и, по крайней мере, детям своим оставить княжество сильное и счастливое под властью одного государя.
С такими благодетельными для отечества мыслями Андрей Георгиевич подъезжал ко Владимиру с драгоценным образом Божией Матери. За одиннадцать верст от этого города лошадь, на которой везли образ, вдруг остановилась и никак не хотела идти дальше. Князь, который, как и все предки наши, был набожным и богобоязненным, посчитал это происшествие не простым случаем, а определением Божиим, он велел построить на том месте, где остановилась лошадь, церковь во имя Рождества Богоматери и поставил в ней ее образ. Потом построил тут дворец для себя и монастырь для монахов. Бояре и жители владимирские также строили дома в любимом месте государевом, так что скоро появился около церкви целый город. Андрей Георгиевич назвал его Боголюбовым. Он очень любил этот город и от него получил название Боголюбского.
Андрей, желая видеть всю Россию под властью одного государя и, может быть, желая сам быть этим самовластным государем, не давал уделов ни сыновьям, ни меньшим братьям своим Михаилу и Всеволоду Георгиевичам. Оттого Владимирское княжество его не ослабевало, а, напротив того, укреплялось более и более и было уже очень сильно, когда умер наследник Георгия Долгорукого на киевском престоле – Ростислав Мстиславич. Он назначил великим князем племянника своего Мстислава II Изяславича – князя, уже славного военными делами.
Новгородцы, узнав о смерти Ростислава, забыли клятву, которую дали ему, изгнали сына его Святослава и попросили великого князя прислать к ним государем сына его Романа.
Мстислав II знал, что несправедливо было бы исполнять требование своевольного народа, знал, что Андрей Георгиевич, сильный, всеми уважаемый князь суздальский, принял под покровительство изгнанного князя новгородского, и потому сначала не хотел отпустить Романа в Новгород, чтобы тем не рассердить Андрея, но потом решился сделать это. Еще хуже отца поступил молодой Роман. Как только он приехал в Новгород, тотчас объявил новым подданным своим, что будет мстить за них всем князьям, защищавшим прежнего государя их, и пошел разорять города полоцкие, смоленские и суздальские.
Андрей Георгиевич вступился за обиженных и хотел наказать не молодого, безрассудного Романа, а того, кто несправедливо послал его к новгородцам, – великого князя Мстислава. Многие из князей были уже недовольны им.
Андрей видел, что ему представлялся случай унизить навсегда важность великого князя киевского и сделаться старшим над всеми русскими князьями. Он спешил воспользоваться этим случаем и уговорил недовольных князей идти на Киев. Их было одиннадцать. Каждый привел с собой свое войско; главным начальником всех был Андрей Георгиевич. Они окружили Киев.
Мстислав защищался храбро два дня, на третий древняя столица Олега – мать городов русских – взята была приступом. Воины союзных князей силою ворвались в Золотые ворота и, к стыду своему, забыли, что побежденные жители Киева были так же, как и они, русские. Великий князь Мстислав ушел с братом своим в Волынь.
С тех пор великим князем стал Андрей Георгиевич Боголюбский. Столицей его был уже не Киев, сделавшийся простым удельным городом, а Владимир‑Залесский, город новый, бедный, но счастливый, потому что государь любил его.
А.О. Ишимова «История России в рассказах для детей»

ГОСПОДЬ НАГРАЖДАЕТ МИЛОСЕРДНЫХ
Жили вместе старец и с ним ещё один монах, Старец был очень милосердным, а брат-монах – скуповат. Однажды случился большой голод, и к ним начали приходить люди за милостыней. Старец давал хлеб всем. А брат-монах, как увидел это, то испугался, что ему самому хлеба не хватит.
– Отдай мне мою часть, а со своей делай что хочешь, – сказал он старцу.
Старец молча разделил все запасы между ними поровну и продолжал подавать милостыню из своей части. А другой брат никому ничего не давал. Он забрал свой мешок с хлебом и ушёл жить отдельно. Но скоро хлеб у него кончился. Поэтому он снова попросился жить к старцу. Старец принял его, как будто ничего не случилось.
Скоро у них вообще весь хлеб стал заканчиваться, а тут как раз приходит один бедняк просить подаяния. Старец говорит брату:
– Подай ему хлеба.
Тот отвечает:
– Отче! У нас уже ничего нет.
А старец говорит:
– Быть этого не может. Поди-ка поищи как следует.
Брат пошел в кладовую, отворил дверь и увидел, что кладовка наполнена хлебом. Он был поражён как громом.
– Откуда у нас это? – воскликнул он в изумлении.
Старец только улыбнулся в ответ. Он знал, что Господь всегда награждает милосердных, а потому и в этот раз чудесным образом умножил припасы хлеба, хранившиеся в кладовой.
Что отдал – то твое,
И, так или иначе,
Становишься, дружок,
Ты во сто крат богаче.
Понаблюдай-ка, брат,
За жадиной, скупцом,
Как с виду кривоват
И кИсел он лицом.
А тех, кто щедр всегда
И милосерд для нас,
Узнаешь без труда
По свету ясных глаз.
Александр Худошин «Детский патерик»

Я ЖДУ
Я жду, когда растает снег,
И залетают всюду мушки,
И огласят заросший брег
Нестройным кваканьем лягушки,
Когда распустится сирень,
Проглянет ландыш ароматный,
И освежится жаркий день
Грозой нежданной, благодатной.
Я жду, когда в полях свирель
Вдруг запоет неприхотливо,
И ей угрюмый коростель
Ответит дерганьем пугливо.
Я жду, а снег идет сильней,
Трещат суровые морозы…
О лето, где ты? Где стрекозы?
Где голосистый соловей?
Михаил Павлович Чехов

ВОЛШЕБНЫЙ КОЛОКОЛЬЧИК
Молдавская народная сказка
Давным-давно жил бедный мальчик, и не было у него никого в целом свете. Поднялся он в горы и стал овечьим пастухом.
Одним только сокровищем он владел – волшебным колокольчиком. Стоило зазвонить в него – и стадо послушно шло, куда приказывал мальчик. По вечерам он прятал колокольчик в дупло дерева, чтобы волки, привлеченные чудным звоном, не напали на овец.
Однажды разразилась гроза. Пастушок привел отару в загон, повесил колокольчик на ветку и лег спать. Когда он проснулся, то увидел, что дерево выросло до самых небес и снять колокольчик никак нельзя.
– Дерево, наклонись! Я сниму колокольчик. Пора уводить овец на пастбище.
– Нет, — отвечает дерево, — не хочу.
Пришел мальчик к топору;
— Иди, топор, сруби дерево, оно не хочет отдать мне колокольчик.
— Не пойду, — говорит топор.
Пошел мальчик к ржавчине:
— Иди, ржавчина, затупи топор, он не хочет срубить дерево, а дерево не отдает мне мой колокольчик.
— Неохота, — говорит ржавчина.
Рассердился пастушок, пошел к огню:
— Иди; огонь, спали ржавчину, она не хочет затупить топор, а топор не хочет рубить дерево, а дерево не отдает колокольчика, — Лень мне идти, братец.
Пошел мальчик к воде:
— Беги, вода, погаси огонь, он не хочет опалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет рубить дерево, а дерево не отдает мне мой колокольчик.
— Не стану, — говорит вода.
Пошел мальчик к волу:
— Ступай, вол, выпей воду, она не хочет погасить огонь, огонь не хочет опалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет рубить дерево, а дерево не отдает колокольчик.
— Не пойду, — говорит вол, — я уж напился.
Мальчик обиделся, пошел к волку:
— Идем, волк, зарежь вола, он не хочет выпить воду, вода не хочет гасить огонь, огонь не хочет жечь ржавчину, ржавчина не хочет тупить топор, топор не хочет рубить дерево, а дерево не отдает мне мой колокольчик.
— Нет, — говорит волк, — не хочу я связываться с волом.
Пошел пастушок к охотнику.
— Иди, охотник, застрели волка, он не хочет зарезать вола, вол не хочет выпить воду, вода не хочет погасить огонь, огонь не хочет спалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет срубить дерево, а дерево не отдает колокольчик.
— Нет, — говорит охотник, — я сегодня не пойду на охоту.
Пошел мальчик к мышке:
— Мышка, мышка, иди отгрызи ремень с охотничьего ружья, охотник не хочет застрелить волка, волк не хочет зарезать вола, вол не хочет выпить воду, вода не хочет погасить огонь, огонь не хочет опалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет срубить дерево, а дерево не отдает мне мой колокольчик.
Мышка говорит:
— Не пойду, я не голодна.
Пошел мальчик, поклонился кошке:
— Иди, кисонька, съешь мышку, она не хочет отгрызть ремень с охотничьего ружья, охотник не хочет застрелить волка, волк не хочет зарезать вола, вол не монет выпить воду, вода не хочет погасить огонь, огонь не хочет спалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет срубить дерево, а дерево не отдает колокольчик.
Кошка говорит:
— Нет, не пойду, сыта по горло мышами.
Что делать пастушку? Пошел к собаке.
— Иди, Гривко, укуси кошку, она не хочет съесть мышку, мышка не хочет отгрызть ремень с охотничьего ружья, охотник не хочет застрелить волка, волк не хочет зарезать вола, вол не хочет выпить воду, вода не хочет погасить огонь, огонь не хочет спалить ржавчину, ржавчина не хочет затупить топор, топор не хочет срубить дерево, а дерево не отдает мне мой волшебный колокольчик. Солнце уже высоко, а мои овцы хотят пить и есть.
Сжалилась собака, видит, что мальчик устал и никто ему не хочет помочь, встряхнулась, подпрыгнула да как бросится за кошкой! Кошка испугалась, кинулась на мышку, мышка только пискнула и начала грызть ремень охотничьего ружья, охотник подхватил ружье и прицелился в волка, волк поневоле помчался за волом, вол замычал и стал пить воду из реки, аж берега ходуном заходили. Вышла вода из берегов, выплеснулась на огонь, огонь накинулся на ржавчину, ржавчина как пошла по топору, топор вскочил и стал рубить дерево, дерево наклонилось, мальчик схватил свой колокольчик и побежал пасти овец.
С тех пор собаки привыкли жить на пастбищах и стали верными друзьями пастухов.

ЕЖ
Теленок увидал ежа и говорит:
— Я тебя съем!
Еж не знал, что теленок ежей не ест, испугался, клубком свернулся и фыркнул:
— Попробуй.
Задрав хвост, запрыгал глупый телёнок, боднуть норовит, потом растопырил передние ноги и лизнул ежа.
— Ой, ой, ой! — заревел теленок и побежал к корове-матери, жалуется.
— Еж меня за язык укусил.
Корова подняла голову, поглядела задумчиво и опять принялась траву рвать.
А еж покатился в темную нору под рябиновый корень и сказал ежихе:
— Я огромного зверя победил, должно быть, льва!
И пошла слава про храбрость ежову за синее озеро, за темный лес.
— У нас еж — богатырь, — шепотом со страху говорили звери.
Л.Н. Толстой

ШЕСТОЙ МАЛАХАЙ
Мне было тогда лет семнадцать. Я служил в заготовительной конторе разъездным. Это была должность "человека верхом". Куда пошлют, туда и едешь. Что поручат, то и выполняешь.
Как-то ранней весной меня послали на Копылуху, где выпасались табуны нашей конторы. Я поскакал туда с большой радостью.
Там у меня был друг Кусаин, и я всегда останавливался у него в юрте. Перед казахскими юртами нередко можно было встретить лисенка, привязанного к колу. Делалось это так: вбивали в землю кол, на кол надевали скользящее кольцо с ушком, к ушку привязывали цепь, а на цепь сажали лисенка в ошейнике. Лисенок бегал вокруг кола. Скользящее кольцо не позволяло цепи запутываться. С лисенком играли дети, кормили его, ухаживали за ним. К зиме лисенок становился лисой, а затем - малахаем, особой казахской шапкой, напоминающей треух.
Приехав к Кусаину, я увидел большую красивую лису, привязанную к колу. Она, развалившись, кормила пятерых лисят. Лисята не были на привязи.
- Добыл всю семью, кроме отца, - сказал Кусаин.
- Как же они не убегают? - спросил я у него.
- Куда им бежать? - ответил тот. - Зачем бежать им от матери? Как они будут жить? Кто их будет кормить? Маленькие. Плохо бегают. Охотиться не могут. А тут им хорошо. И мне хорошо: вырастут - шесть малахаев будет.
Пока я жил у Кусаина, все свободное время отдавал лисе и ее детям. Кусаин вырыл неподалеку от кола нору и застлал ее шерстью. Лису кормили сырым мясом и потрохами. Лисят подкармливали кобыльим молоком.
Лиса временами забывала о неволе. Она радовалась вместе с резвящимися лисятами, тщательно вылизывала их, играла с ними и покорно растягивалась у норы, когда приходило время кормить своих крошек.
Лиса - трудно приручаемый зверь. Шумы и голоса людей пугали ее, дым и огонь костра страшили ее. Соседство собаки - опасное соседство. Но у нее дети, она мать. Чувство материнства заставило лису примириться со всем. Оно сильнее страха. Оно заставило ее забыть о цепи и ошейнике – о неволе.
Иногда лису выводили на прогулку. Это делал сын Кусаина. Он надвязывал цепь и бегал с лисой по степи. Лисята бежали следом.
Лиса, туго натягивая цепь, стремилась в глубь степи - подальше от жилья, от чужих запахов, в родные просторы. И каждая такая прогулка ей, наверное, казалась началом освобождения. Но напрасно: цепь возвращала ее.
Мы поворачивали назад. И лиса теперь не стремилась бежать первой. Она плелась за нами, понурив голову. Плелась к ненавистному колу, в ненастоящую, выкопанную человеком нору. А лисята ничего не понимали. Они бежали, перегоняя один другого, завязывая дорогой безобидную грызню...
Завершив свои дела, я уехал к себе. После этого я не был у Кусаина несколько месяцев. А поздней осенью меня снова послали на Копылуху.
Погода стояла отвратительная. Тучи ползли над степью так низко, что, казалось, их можно было хлестнуть плеткой, если чуточку приподняться на стременах.
И вот я приехал. И конечно, сразу же к Кусаину. И тотчас же спросил о лисе.
- Посмотри, - сказал он. - Посмотри.
Не расседлывая лошади, я побежал к лисьему колу, за юрту. Там я увидел неподвижно сидящую лису. Ее исхудавшая острая морда стала вытянутой и тонкой. Лиса напряженно смотрела в степь. Ее скулы нервно вздрагивали. Она не обратила на меня никакого внимания. Изредка устало и медленно мигая, лиса не переставая вглядывалась вдаль, будто желая кого-то увидеть сквозь мглистую пелену.
У норы лежали куски мяса.
Она не прикоснулась к ним.
- Они той ночью бросили ее... - грустно сказал Кусаин. - Зачем им теперь мать? Она выкормила своих детей. Она им дала все. Острые белые зубы. Теплую рыжую шубу. Быстрые ноги. Крепкие кости. Горячую кровь. Зачем им теперь старая лиса?
Наверное, в детстве мне довелось много слышать слезливых сказок, и они научили меня жалеть даже сломанное дерево... Мне безумно было жаль лису. Лису, так заботливо и так нежно воспитавшую в страхе и неволе, рядом с шумным и дымным жильем человека, пятерых лисят. И они теперь оставили свою заботливую мать наедине с ненавистным колом. Они покинули ее темной осенней ночью, когда все спали и ни выстрелы, ни собаки их не могли догнать. Это была хитрость. Хитрость, которую, как и свою жизнь, они тоже получили от матери.
Для зверей все это вполне законно. Но человек и зверя хочет видеть лучшим, чем он есть на самом деле. Так уж устроены благородные человеческие глаза.
- Она звала их, - сообщил мне Кусаин. - Очень жалобно звала. Она вчера лаяла на всю степь. Как по мертвым... Жалко. Очень жалко. Большой убыток. Пять малахаев убежали...
А потом Кусаин посмотрел на меня и умолк. Что-то вдруг изменило мысли моего степного друга. Может быть, мое молчание. Ведь мы с ним обменивались не только подарками, но и добрыми чувствами. Постояв минутку потупившись, он направился к лисе.
- Если пропали пять малахаев, пусть пропадает шестой. У меня каждый раз будет болеть голова, когда я надену шкуру такой несчастной лисы. -У всякого свой головной боль, - сказал он, хорошо говоривший по-русски, нарочито коверкая слова, будто высмеивая этим свой явно не охотничий поступок.
Сказав так, он снял с лисы ошейник и крикнул на нее. Лиса не убегала.
Тогда он пронзительно свистнул. Лиса сжалась и кинулась в нору подле кола.
- Уже не верит в свободу, - сказал он. - Не верит, что мы с тобой немножечко смешные люди.
Утром нора оказалась пустой, и Кусаин, входя в юрту, сказал:
- Вставай. Чай пить будем. Шестой малахай убежал искать свои пять малахаев. Она их найдет, обязательно найдет. Найдет и скажет: "Эх вы... эти самые..." А может быть, промолчит? Простит! Она ведь мать.
Евгений Пермяк

Январь 2011

ВОЛХВЫ
Неистовствует царь. В неправедных шатрах
Пирует воинство, грозящее всемирно.
И поняли волхвы: родился Тот, Кто мирно
Народы поведет, отринувшие страх.
Несут они ларцы, в чьих золотых нутрах
Сирийская смола, египетская смирна.
Покровы путников горят златопорфирно
И перстни мудрости на поднятых перстах.
Вот их привел пастух к неведомому хлеву,
Парчой спугнув овец, они узрели Деву,
Младенца под снопом навеса негустым.
Он спит. Но луч сверкнул, дары царапнув резко, –
И жмурится Дитя от радостного блеска,
И ручки тянутся к забавам золотым.
Константин Липскеров

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК
Рождественской ночью произошла эта удивительная история. Только я ее буду рассказывать так, как услышала от своей бабушки Агафьи. Ну, слушайте!
Дунюшка, как себя помнила, никогда еще ни от кого не получала ни одного подарка. Может, потому, что некому было дарить? Дунюшка-то была сиротка. А может, потому, что никто не понимал, как ей хотелось под Рождество получить что-нибудь.
Например, стеклянную шишку, всю расписанную волшебными красками, светящимися в темноте. Или, например, маленького мягкого медвежонка из ваты и плюша.
Пусть совсем маленького, чтобы можно его было повесить за петельку на гвоздик. О своей елке девочка и не мечтала. Елки украшали только в домах у богатых девочек.
В доме, где жила Дунюшка, тоже стояла украшенная рождественская елка, но на второй этаж девочке никто бы не позволил подняться: там были господские покои. А сиротка жила в маленькой темной каморке рядом с кухней. Дунюшка помогала кухарке: чистила кастрюли, таскала воду, мыла полы. В общем, отрабатывала свой сиротский хлеб. Но в это Рождество случилось такое... Ну, не буду спешить! Расскажу все по порядку...
Вечером, как раз под Рождество, сидела Дунюшка в своей каморке и, уткнувшись в колени, прислушивалась к музыке и детскому смеху. Там, на господском этаже, был праздник. Дунюшка старалась представить себе елку, увешанную игрушками, ряженых в костюмах и масках, подарки под елкой...
Вдруг девочка услыхала негромкий стук. Стучали в кухонную дверь. Дунюшка выскочила из своей каморки. На пороге стоял старик с длинной седой бородой и добрыми глазами. В руке старика была большая старая палка, а за плечами — котомка: холщовый мешок, перевязанный веревкой.
Девочка удивилась: как этого бедного старика впустили в дом? Но потом решила, что никто его в дом и не впускал, просто он сам вошел через заднюю дверь со двора.
— Господь тебя благослови, девочка! — сказал старик. Дунюшка молча кивнула головой.
— А ведь я к тебе, Дунюшка, пришел. Велено передать тебе подарок. Рождественский подарок! — сказал старик торжественно и поглядел Дунюшке в глаза.
Девочка все так же молча стояла и глядела на чудного старика, только глаза у нее раскрылись чуть-чуть пошире, да задышала она чуть-чуть почаще.
Заметив, что девочка от удивления не может вымолвить ни слова, старик снял с плеча котомку, прислонил к стене свой посох и... развязал мешок. Дунюшка услышала, как в котомке что-то зазвенело, застучало, и старик вынул и протянул девочке... какие-то палочки.
— Это тебе подарок — коклюшки! Ими ты будешь плести чудесные кружева невиданной красоты. А это — клубочек! Нитки в нем не простые — золотые. Клубочек этот, сколь ни разматывай, никогда не кончится!
— Дедушка, да ведь я такого никогда и не видывала! Как же я научусь кружево плести? — наконец-то решилась спросить Дунюшка.
— Ничего, девонька, научишься! — говорит старик, а сам так по-доброму улыбается.
— Спасибо, дедушка! А кто мне этот подарок-то прислал? — спросила девочка.
— А тот и прислал, кто тебя любит-жалеет. Кто тебе счастья желает — тот тебе и подарок присылает.
Сказал так-то да и пропал... Смотрит Дунюшка, а дверь-то на крючок закрыта, как и не отпирали ее вовсе. А в руках у нее — коклюшки да клубочек. Подошла девочка поближе к лампе керосиновой, пригляделась, а клубочек и вправду золотой. Весь на свету переливается, сияет!
Вернулась Дунюшка к себе в каморку, коклюшки под подушку спрятала, а с клубочком расставаться не хочется. Смотрит на него — не налюбуется. А от ниточек-то золотых — искорки, искорки. Так и заснула с клубочком в руке.
А ночью приснился ей удивительный сон. Будто пришел к ней опять тот старичок, взял ее за руку и повел в кухню. Смотрит Дунюшка: а это и не кухня вовсе, а светлая да просторная комната. Вроде и лампы нет, а видно как днем. И сидит в этой светлой комнате девушка необыкновенной красоты, богато одетая. А перед нею — столик. Только сверху-то стола словно подушка, валиком круглым свернутая. И приколоты к тому валику булавочками кружева, тонкие, узорчатые, невиданного рисунка.
Смотрит на нее красавица эта и, молча так, на скамеечку возле своих ног указывает: мол, присядь, девонька, да погляди, как я рукодельничаю! Села Дунюшка, а сама от коклюшек да кружева глаз отвести не может. А девица в руках быстро коклюшками перебирает, будто играючи, а из-под коклюшек готовое кружево и течет, и течет. Поглядела Дунюшка, поглядела, да скоро и понимать начала, как то чудо рождается, кружево плетется.
Сколько так времени прошло, Дунюшка не помнит. Но вот подошел к ней старик тот да и спрашивает:
— Поняла ли ты, Дунюшка, как кружево плетется?
— Поняла, дедушка.
— А запомнила?
— Запомнила, дедушка!
— Тогда нам пора!
Взял старик девочку за руку и вывел ее из комнаты.
— Дедушка, скажи, а кто та красавица-кружевница?!
— А что, ты ее не признала? — спрашивает старик, а сам так ласково и хитро в бороду улыбается.
— Нет, дедушка, не признала! Вроде похожа на кого-то знакомого, а кто — не знаю.
— Ничего, подрастешь — вспомнишь! — сказал так-то да и пропал.
Оглянулась Дунюшка, а она в своей каморке на сундучке сидит, на котором спать-то легла.
И стала с этого дня девочка кружево плести. Да все лучше, все тоньше у нее получается. Плела-то она больше ночью да ранним утром, пока ее никто не видел. А однажды кухарка и заметила. Да не то заметила, как девочка кружево плетет, а платочек увидала у нее необычной красоты. Откуда у бедной сиротки такое богатство? Кухарка подумала сначала, что девочка на хозяйское добро польстилась, у господ стащила. Да потом ей все Дунюшка про старика и рассказала, да работу свою показала, да коклюшки с клубком.
Женщина как сказ тот услыхала, так и решила: не иначе как к сиротке в Рождественскую ночь сам Николай Чудотворец приходил, подарок подарил да мастерством наделил! Женщина она была мудрая да добрая, никому о том чуде не сказала да и Дунюшку не обижала.
Выросла сиротка — первой кружевницей в округе стала, а красавицей какой! И муж ей нашелся под стать — красивый, работящий. Так счастливо в труде и жизнь прожили, деток воспитали. Дочки у них все кружевницами стали, а сыновья — в отца, золотых дел мастерами. А клубочка того золотого не только дочкам — внучкам вязать не перевязать!
Может, спросишь, кто была та красавица, что ее ремеслу обучила?.. Так она сама это и была! Это уж потом Дунюшка догадалась, когда выросла да расцвела. В зеркало однажды на себя взглянула — а там чудная кружевница и сидит...
Вот ведь какие кружева-чудеса в ночь под Рождество плетутся.
Сб. «Малая церковь»

СОЧЕЛЬНИК В ЛЕСУ
Ризу накрест обвязав,
Свечку к палке привязав,
Реет ангел невелик,
Реет лесом, светлолик.
В снежно-белой тишине
От сосны порхнет к сосне,
Тронет свечкою сучок -
Треснет, вспыхнет огонек,
Округлится, задрожит,
Как по нитке, побежит
Там и сям, и тут, и здесь...
Зимний лес сияет весь!
Так легко, как снежный пух,
Рождества крылатый дух
Озаряет небеса,
Сводит праздник на леса,
Чтоб от неба и земли
Светы встретиться могли,
Чтоб меж небом и землей
Загорелся луч иной,
Чтоб от света малых свеч
Длинный луч, как острый меч,
Сердце светом пронизал,
Путь неложный указал.
1912, Александр Блок


СЛАВА В ВЫШНИХ БОГУ
Мы слышим детский лепет, словно пенье
Тех ангелов, что вдруг, для всей земли,
Сквозь эту ночь и звездное горенье
К пустынным пастухам пришли.
Мы замечаем братское согласье
И ясность кроткую людей простых,
Открытых Небу, ангелам и счастью,
Что родилось в святую ночь для них.

Мы постигаем веру и терпенье
Волхвов, искавших вечной глубины,
И - снова слышим в этом мире пенье,
Которым Небеса полны.

О, Господи, Великий, Безначальный,
Творец всех звезд, былинок и людей,
Ты утешаешь этот мир печальный
Безмерной близостью Своей!
Ты видишь скорбь земли: все наше неуменье
Тебя искать, любить, принять, найти;
И оставляешь Ты средь мира это пенье,
Как исполненье всякого пути.

Горит Твоя звезда - святая человечность,
И мир идет к своей любви большой;
И если кто ее увидел, значит вечность
Остановилась над его душой.
1960-е, Архиепископ Иоанн (Шаховской)

В ЗИМНЮЮ СТУЖУ
В зимнем тумане встаёт холодное, тусклое солнце. Спит заснеженный лес. Кажется, всё живое замёрзло в этой стуже — ни звука, только изредка потрескивают от мороза деревья.
Я выходу на лесную поляну. За поляной – густой старый ельник. Все деревья обвешаны крупными шишками. Шишек так много, что под их тяжестью склонились концы ветвей.
Как тихо! Зимой не услышишь пения птиц. Теперь им не до песен. Многие улетели на юг, а те, что остались, забились в укромные уголки, попрятались от лютого холода.
Вдруг словно весенний ветерок прошумел над застывшим лесом: целая стайка птиц, весело перекликаясь, пронеслась над поляной. Да ведь это клесты — природные северяне! Им не страшны наши морозы.
Клесты облепили вершины елей. Птички ухватились за шишки цепкими коготками и вытаскивали из-под чешуек вкусные семена. Когда хорош урожай шишек, этим птицам не грозит бескормица зимы.
Я стоял на полянке и наблюдал, как хлопотали клесты в своей воздушной столовой.
Утреннее солнце ярко освещало зелёные вершины елей, грозди румяных шишек и весёлых, пирующих птиц. И мне почудилось, что уже пришла весна. Вот сейчас запахнет талой землёй, оживёт лес и, встречая солнце, защебечут птицы.
Любуясь клестами, я вдруг увидел, как один из них, подлетев к старой ели, скрылся в заснеженных ветках, словно юркнул в снеговую пещерку. И тут мне вспомнилась одна замечательная особенность из жизни этих птиц — особенность, которой я никогда не мог поверить. А вот теперь представился случай самому убедиться.
Крадучись, я подобрался к той ели и полез вверх по стволу. Острые иглы царапали лицо и руки, но я карабкался всё выше и выше.
Уже близка и вершина, а на дереве ничего нет.
Я начал спускаться и вдруг прямо перед собой увидел то самое, что уже не надеялся найти: среди обледенелых, покрытых снегом веток едва виднелось небольшое гнездо, а в нём, как весной, озабоченно распушившись, сидела зеленоватая птичка – самочка клеста.
Неловким движением я качнул ветку. Испуганная птица вспорхнула. Я наклонился и замер от изумления: в гнезде копошились только что вылупившиеся, совсем голые птенцы.
Над самым гнездом свешивались заснеженные ветви. В лесу от мороза трещали деревья, а здесь, меж сучьев старой ели, будто уже наступила весна, заботливая мать выводила птенцов.
Я поскорее слез с дерева, чтобы не тревожить эту удивительную семью. Легко спрыгнув в снег, огляделся, и зимний лес уже не казался мне, как прежде, угрюмым и безжизненным.
Стоя под деревом, я тёр закоченевшие в шерстяных варежках руки, посмеивался над собой и всё думал о голых малышах в гнезде, которым не страшна зимняя стужа.
Г. Скребицкий

... Лес и поле белые,
Белые луга.
У осин заснеженных
Ветки как рога.
Подо льдами крепкими
Дремлют воды рек.
Белыми сугробами
Лег на крыши снег.
В небе звезды яркие
Водят хоровод.
Старый год прощается –
Входит Новый год.
Е. Трутнева

КТО ПРИДУМАЛ ЕЛКУ?
Знаешь ли ты, как появился обычай наряжать на Рождество и Новый год елку? Этот обычай родом из Германии, здесь первые рождественские елки стали украшать еще в VIII веке. Рассказывают, что однажды святой Бонифаций проповедывал друидам, рассказывая при этом о празднике Рождества. Друиды жили в лесах и поклонялись деревьям. И чтобы убедить их, что дуб не является священным деревом, Бонифаций срубил один из дубов. Когда срубленный дуб падал, он повалил на своем пути все остальные деревья, не тронув лишь маленькой елочки. Святой удивился этому чуду и воскликнул: «Пусть будет это дерево деревом Христа». Это всего лишь легенда, однако в Германии с тех пор в день Рождества люди старались посадить возле дома маленькую елочку.
Постепенно этот обычай стал распространяться повсюду, и к XVII веку ель как символ Рождества стала популярной практически во всем мире.
Как же украшали нашу елочку? Сначала праздничные деревья оформляли живым цветами и фруктами. Затем вешали сладости, орехи и другую еду. И уже после всего устанавливали рождественские свечи. Однако такое большое количество украшений деревце выдержать не могло, и немецкие стеклодувы стали производить стеклянные елочные игрушки, чтобы заменить фрукты и другие тяжелые украшения. А восковые рождественские свечи, во избежание опасности возгорания, стали заменять на электрические гирлянды. Эта идея принадлежит английскому телефонисту Ральфу Моррису. Первые уличные рождественские ели с такими электрическими гирляндами появились в Финляндии в 1906 году.
В России празднично украшенную елку впервые увидели в начале сороковых годов XIX века. А до этого, начиная с 1700 года, русские люди украшали свои дома сосновыми, еловыми и можжевеловыми ветвями, согласно указу императора Петра I в 1699 году.

***
Как хорошо в Твоем храме, Владычица!
Как сладко душе и светло!
Свободно, спокойно в нем каждому дышится,
На сердце легко и тепло!
Словно Сама Ты, о Мати Всепетая,
Сама Ты здесь с нами стоишь,
Любовию чистою к людям согретая,
На всех с состраданьем глядишь.
И лик Твой, Божественной славой сияющий,
Безмолвно вещает сердцам:
"Приидите, молитесь Мне, вам внимающей,
Я всем вам отраду подам!"
О милосердная Мати Пречистая!
Безмерна Твоя к нам любовь;
Ты нам Заступница в скорбех пребыстрая,
Ты наша Мать и Покров.
О, не оставь же нас, Мати любимая,
Молиться к Тебе вразуми,
И с верою теплой к Тебе возносимые
Моления наши прими!
Игуменя Таисия

СОБОР ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ
На следующий день после праздника Рождества Христова Православная Церковь с благодарственными песнопениями обращается к Богоматери, рождшей Спасителя.
Этот день в цекровном календаре отмечен праздником собора Пресвятой Богородицы. Именной Ей были составлены многие молитвы и хваления, в ее честь построены тысчи храмов и монастырей.
Праздник называется Собором, потому что христиане собираются в этот день в храмы для просавления Богоматери.