Сума да тюрьма

Щеголева Надежда

Воистину в русском народе говорят: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Нет, в нищете я, слава Богу, не жила. Но был момент в моей самостоятельной жизни, когда я жила полностью за чужой счет, хотя это и была моя мама. Случилось это в тот самый август-сентябрь 1998 года, когда многие в нашей стране очень много потеряли из-за игр с рублями-долларами. Тогда я получила свою маленькую пенсию, она как-то быстро на что-то разлетелась. И тут - обвал рубля, маму положили в больницу, многие выплаты и пенсии следующего месяца задерживались на неопределенный срок.

Как это ни странно будет звучать, но спасло нас именно то, что мамуля оказалась в больнице – это была в какой-то степени экономия средств (не секрет, что многие пенсионеры просто выискивают какую-нибудь себе болезнь, чтобы их положили в больницу, и на этом экономят), ведь там, хоть как-то, но кормили, а уж на особые гостинцы она никогда и не рассчитывала.

Она всю свою пенсию и зарплату отдала в мои руки, чтобы я могла оплатить все счета, ремонт бытовой техники, который так некстати случился, чтобы я могла что-то купить себе и приготовить покушать, и купить ей что-нибудь к чаю, чтобы уж совсем не загнуться от больничной еды. Спасло тогда и большое количество маминых друзей и коллег по работе, которые ее навещали, спас огород, на котором был небольшой, но все же был, урожай, который вырастили мамины сестры.

Это, наверное, был единственный момент, не считая детства, конечно, когда мы, дети, сидим у родителей на шее, когда я чувствовала себя настолько безпомощной, такой угнетенной домашними обстоятельствами, что даже как-то раз на исповеди у батюшки просто разрыдалась от безсилия, от сознания того, что я ничем не могу помочь своей матери, что она лежит в этой больнице и только и делает, что переживает за меня вместо того, чтобы спокойно лечиться и ни о чем не волноваться.

Почему-то тогда меня сильно задело, когда мне дали денег на еду, узнав о моих обстоятельствах. Я, из-за гордыни, начала препираться: да вот, мне неудобно, да как же так, да не надо. Но меня быстро поставили на место, я взяла деньги, как-то успокоилась. Но я часто вспоминала тогда случай не очень красивый из моей же практики, может его и не надо было вспоминать, но я постоянно, как говорят, пилила опилки, у меня просто в голове все происшедшее не укладывалось.

А все произошло буквально тогда же, в 1998 году, но весной. В одно из воскресений после литургии я рискнула впервые за все время болезни без посторонней помощи выбраться в Москву в гости к маминой родственнице, которая в этот день устроила поминки по своей умершей несколько лет назад маме, которую мы все знали и любили. В этот день мама с сестрами поехала на другой конец Москвы к родственнице. А я решила устроить им небольшой сюрприз, что мне и удалось с успехом (с Божьей помощью) сделать. Когда я приехала, то увидела, что мама моя не за столом сидит, где все гости, а лежит на кушетке. Я стала расспрашивать тетушек, что случилось, и в ответ услышала нестройное многоголосие о причинах. Вывод я сделала один – тетки могли всего этого не допустить, если бы были понастойчивее в отношении мамы, и она не сделала бы того, что сделала (она, оказывается с утра, неважно себя чувствовавшая себя в последние дни, успела съездить и на кладбище, которое вообще незнамо где находится, и они взяли ее с собой вместо того, чтобы отправить домой). Вот тут, я, конечно, тоже некрасиво, чисто из эгоистических побуждений, вдруг нагло спросила: «А если мамка умрет, что вы будете делать!?» А они не задумываясь, знаете, что мне ответили? – «Мы посадим тебя на инвалидную коляску, и ты будешь побираться». У меня даже, как говорит Крылов, в зобу сперло. Я опешила от такой простоты ответа, было такое ощущение, что это говорят совершенно мне чужие люди, которым до меня и сестры с маленьким ребенком нет дела, им наплевать, что будет с нами, когда не станет, не дай Бог так рано, их сестры; что ответ этот был давно обдуман, и только нужно было задать этот вопрос, и они его с радостью дадут.

Теперь-то я понимаю, что не они мне отвечали, это было чужое наущение. Ведь не могли же милейшие незамужние женщины, не имеющие своих детей, посвятившие всю свою жизнь себе, работе, своей маме (моей бабушке) и племянницам (мне и моей сестре), сказать такое. Мне не нашлось даже, что им ответить. Да в такой момент это было, наверное, и не нужно: неужели бы я стала сопротивляться и говорить, что я не поеду, или они не посмеют. Любой ответ был бы неуместен и глуп.

Меня просто это сильно задело, я все представляла людей в метро, стоящих, сидящих, порой лежащих с протянутой рукой, плохо одетых, кто на костылях, кто на коляске, а кто просто от безысходности. При этом часть из них – это в своем роде профессионалы-побирушки, это целая мафия по этой части. Никогда не читали роман Крестовского «Петербургские трущобы»? В России сняли фильм по мотивам этого романа «Петербургские тайны», но это цветочки по сравнению с книгой, где автор расписал всю подноготную этого таинственного мирка профессиональных «хромых», «слепых» и т. д.

Представив себя рядом, у меня похолодело внутри. «Неужели только так можно жить, оставшись, по сути одна (у сестры своя жизнь, своя маленькая семья), неужели ничто и никто не поможет?» Все эти мысли кружились, множились и не давали покоя, как будто заняться больше нечем. Но я продолжаю потихоньку ходить в храм молиться, что-то делать по дому. И вот тут случается та история с больницей, рассказанная выше. Да, я взяла деньги, успокоилась и подумала: «Что ж, раз по-другому не получается, буду стоять с протянутой рукой, только бы никто не цеплялся вроде милиции, «профессионалов»».

В тот момент, когда наступило полное успокоение, когда я уже смирилась с этими мыслями и думала «значит так надо», Господь дал мне совершенно нормальный способ заработать денег на жизнь, и, главное, Он дал мне силы на это. Представляете себе человека, который изо дня в день сидит дома, практически полулежит на своей специальной кровати, который только периодически (летом) выходит в храм, и вдруг ему предлагают работу в церковной лавке в магазине. Это значит, работать в режиме магазина, ну может быть, чуть меньше, в особые часы, когда точно в магазине наплыв покупателей - обеденные часы ДМПП и конец рабочего дня там же, а в субботу – приезжие из других мест Подмосковья, которым захотелось взглянуть на ткани в нашем магазине, ну и заодно на все другое. Очень мало, к сожалению, было, так сказать постоянных посетителей церковной лавки, но они были, и всегда радостно было от таких встреч.

Было одно только неудобство – я не могла сидеть, т. е. мне просто это неудобно на низких сидениях. Я практически все рабочее время стояла, опершись на край высокого стола-прилавка, на котором лежали рулоны с портьерами. Когда я поначалу приходила домой, я просто ложилась и лежала: мои подошвы горели огнем. Но ничего, Господь миловал, ножки окрепли. Появился определенный тонус – надо встать пораньше, надо сделать определенные дела, надо на работу, да так, чтобы никто не знал о твоем подлинном сегодняшнем настроении, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее (бывало и такое).

А самое приятное из всего этого то, что я могла позволить купить маме своей туфли, которые она еще очень долго бы себе выбирала, чтобы купить что попроще да не очень дорого; то, что я смогла поехать с племянником и мамой на Красную Площадь, где малыш впервые побывал в Соборе Василия Блаженного, в часовне, где находится Иверская икона Божией Матери (входишь туда, и дух захватывает!); то, что этой же компанией мы поехали в Лианозовский парк, где много всяких аттракционов (племяннику это было в новинку, мама вспоминала молодость, а я свое детство, потому что недалеко от парка когда-то жила моя бабушка с мамиными сестрами, и в этом парке мы были частенько); то, что я могла подарить маме подарок на день Ангела и день рождения, не трясясь над копейками. Может, это и было расточительством от неожиданности такого количества денег, по сравнению с пенсией, но я хотела хоть как-то успеть что-то сделать своим близким, особенно маме: она после больницы очень ослабела, стала несколько апатичной, она уходила от нас, это было заметно. Я пыталась хоть как-то ее расшевелить, волоком тащила в наш новый, только что отстроенный, храм: ей тяжело было ходить (мы все смеялись – битый небитого везет); я заставляла ее приводить племянника причащаться, водить его в воскресную школу. Моя задача была – не дать ей засидеться, не потерять вкус к жизни, потому что кроме работы ее в последнее время ничто не волновало, она все хотела работать, чтобы содержать себя и меня. Я уговаривала ее уйти на пенсию, но она отказывалась.

Однажды, сделав отчет на работе, сдав все ключи от складов, подписав все документы, получив деньги за отпуск, она пришла домой, ей стало плохо, и она ушла в иной отпуск, но уже навсегда. И только тогда я поняла, что Господь задолго до этого момента готовил меня к нему: Он дал мне работу, Он дал мне силы на нее, Он дал моим пяткам погореть и привыкнуть к стоянию, Он дал мне возможность хоть что-то сделать для матери, которую я из эгоизма боялась потерять и которую Он все-таки забрал, дав мне возможность кувыркаться теперь самой. Так, наверное, птицы-родители учат своих птенцов летать. Правда, я, по возрасту, совсем не птенчик, но все же были ситуации, когда полагаешься на родителей даже во взрослом состоянии на все 100%, когда знаешь, что кроме них, кормильцев, никто не поможет. Наверное, это расслабляет, и ты автоматически садишься на родительскую шею, да еще иногда и попискиваешь от неудовольствия, если что-то не так они делают. Как мама говорила: «Ну все, сели на шею, да еще ножками дергают». Теперь вот не дергаю, а порой свою шею подставляю. Жизнь идет, она продолжается, и законы у нее все те же самые.

Через некоторое время моим «рабочим» местом стал наш храм. Сначала все казалось так торжественно: ведь храм все-таки, и бываешь здесь не только на службе, когда праздник, а каждый день практически. Но суета сует делает свое дело - за торжественностью приходит обыденность, и теряется блеск, щебетание от восторга превращается в ворчание, недовольство, а иногда и ропот. Такое ощущение, что забываешь, что ты находишься в доме Божием, а не в конторе с длиннющим заумным названием. Потерялся строй молитвы, потерялась простота, появился некоторый снобизм, автоматизм. А это страшно для души! Ой, как страшно!

Чтобы разрушить все это безобразие в моей душе, Господь дал мне новый шанс, новую возможность взглянуть на себя со стороны, Он дал мне своеобразный отдых – я попала в больницу.

Но попала я туда необыкновенным для меня образом. Честно говоря, я уже стала подумывать, что с Божьей помощью, для меня уже закончились все больничные посещения по основному заболеванию, закончились операции, наркозы, уколы, таблетки и гипсы. Я стала порхать как та стрекоза, забыв о многом: гордость и тщеславие подарили крылышки. Господь решил их подрезать. Я не заболела, у меня не началось жуткое обострение, как это бывает с такими как я осенью-весной. Я упала, но не на улице, подскользнувшись на льду (ведь всю зиму отходила – и ничего!), не на лестнице, с которой я «не дружу» (все время спотыкаюсь). Я упала в храме и прямо в объятия к Богу. «Полежи, миленькая, подумай! Может, что и надумаешь, а мы уж тут сами, без тебя побудем!». Я упала и физически, и морально. Мне была дарована возможность подняться из моего кошмара, чтобы я вновь научилась просить людей о помощи, а не задирать нос кверху, мол «мы сами с усами» и сами все сможем. Нет, так не бывает. Человек в миру живет среди людей, и он просто должен научиться не только отдавать себя и свое, но принимать, когда ему дают, и просить, когда сам не справляется. Ну а видели бы вы меня в гипсовой упаковке! Кто видел, тот вам расскажет, что была я похожа на черепашку – загипсовали не только руку, но и сделали фиксацию на лопатку. Видок тот еще! Хочу – не хочу, а просить сделать косичку придется кого-то другого!

Но, наверное, это на самом деле для мирского человека самое лучшее лекарство – побывать в больнице. Не просто заболеть и лежать дома на диване и причитать между молитвой и домашней суетой, а именно быть в больнице.

Это как в тюрьме, такое мое мнение. Не знаю, Господь миловал и от этой участи, но в больницах (и санаториях) я провела столько времени, что просто книгу можно написать «Моя жизнь в больнице (или «в санатории»)». Но как-то все предыдущие мои посещения этих заведений не воспринимались мною, как должное, я в то время далеко была от Бога, от храма, от воцерковления. Правда, последний раз, когда я лежала в больнице, я уже что-то пыталась постичь, но не смотрела на себя со стороны. Я всегда играла роль человека стойкого, сильного, большую часть жизни проболевшего старческой болезнью, которая одолела меня в детстве, сумевшего не сдаться. Я была в маске шута, которому практически всегда весело, он смешит себя и других, он нагло высказывает все вслух, если ему что-то не нравиться, забывая о чувствах людей, о Том, Кто дал силы на эти шутки и веселье.

Но в тюрьме все ясно: ты преступил черту – получил наказание, через определенный срок ты выходишь, если ничего не произойдет. В больницу же ты попадаешь, как правило, неожиданно. Болезнь, правда, тоже воспринимается как наказание, но ты не знаешь, за что, не знаешь, когда выйдешь и выйдешь ли ты вообще, и какой приговор тебе еще только вынесут, прежде чем отправить домой.

Нынешнее мое пребывание я восприняла поначалу со слезами, потом успокоилась: раньше сядешь – раньше выйдешь. Лежишь себе отдыхаешь физически, размышляешь о себе, перемываешь сама себе слабые косточки, пытаешься осознать что случилось, потому что случившееся воспринимала как большинство людей – как наказание, забывая, что Бог не наказывает – Он спасает! Он не просто так определил меня в больницу, он дал мне вновь пообщаться с людьми, находящимися со мной в одинаковой ситуации – мы все равны перед болезнью, перед травмой, мы все находимся в одинаковых условиях – мы все безпомощны в травматологии. Но все по-разному относились к тому, что с ним произошло: кто-то роптал, кто-то смиренно вздыхал, кто-то воспринимал все, с учетом нынешних обстоятельств, продолжением винно-наркотического веселья с крутыми друзьями и подругами, которые позволяли ходить к своей подружке сразу целой толпой, которая шумит, бранится, курит прямо в палате, не обращая ни на кого внимание. И так часами. Мои бедные бабушки-соседки уже не выдерживали и делали замечания, но что они людям, которым дело только до себя и своих проблем и выяснения отношений, неизвестно на каких принципах построенных.

Однажды мне показалось, что я в камере не знаю какого заключения. Ведь когда новичок попадает в камеру, ему сразу устраивают какие-то проверки бывалые седоки, они цепляются к ним, унижают всячески, делают невыносимым пребывание в камере. Нет, нас прямо никто не унижал, не оскорблял, но косвенно мы были все просто растоптаны, наши просьбы вести себя по-людски ничего не стоили, в ответ только ругательство или смех. И, главное, девушка-то, к которой ходила вся эта компашка, добрая по натуре, мыслила периодически светло и правильно, но ее засосало это болото вина и наркотиков, эти друзья, строящие из себя крутых и мафиозных. Но стоит взглянуть хоть раз на их лица и шатающуюся походку, сразу понимаешь, что все это бравада друг перед другом и перед нами. Только зачем?

Вот так мы и жили в больнице и ждали, когда нам вынесут приговор (кому какой) и «выпустят на волю». Спасало нас, меня по крайней мере, то, что меня посещали все мои родные и близкие, т. е. все вы, кто смог ко мне вырваться и кто не смог, но думал обо мне; как мог, молился о моем выздоровлении. Вы все поддержали меня своими добрыми словами; как могли, утешали меня, поддерживали во мне, так сказать, боевой дух, а кто-то писал добрые письма и стихи:

Милая Надежда!

Как тебе живется?

Как конечность верхняя?

Гнется ли, не гнется?

Не болят ли косточки?

Как они срастаются?

Очень мы надеемся,

Что ты поправляешься.

Может, что-то нужно?

Ты звони, пожалуйста.

Телефон у нас такой:

***-**-**

(Не рифмуется ни с чем).

Просим все мы у тебя

Искренне прощения

В этот Богом данный день –

Прощеное Воскресение.

Хочется, чтоб поскорей

Мы тебя увидели

В нашей сердцу дорогой

И родной обители.

Чтоб улыбкой светлой

Радовала нас.

Да, рука сломалась.

Но остался глаз!

X., Y. и Z.

17.03.2002 г.

Спаси, Господи всех, кто не забывает меня и всячески старается как-то помочь мне жить, а не существовать! Я вас всех люблю! И вы меня простите, если, что не так! Ваша, Надежда.

2002 год

Осколки

Щеголева Надежда

Иногда смотришь на свою жизнь с позиции прожитых лет и делаешь вывод, однозначный вывод: все слова, все поступки, которые совершаешь ты сам, или те, в которых ты участвуешь якобы случайно (просто являешься свидетелем), даже мысли и невольные пожелания, все это составляет нашу жизнь. Знаете, как детская мозаика-пазлы: маленькие такие замысловатые кривые кусочки картона, на которых непонятно, что изображено. Но это на первый взгляд, а вот когда ты выстроишь все правильно, то получаешь четкую картинку. Так и в жизни – все мелочи укладываются в стройную, а может и не очень, картину жизни каждого из нас. На первый взгляд, как и в детской игре, они кажутся иногда совершенно не связанными между собой. Но на самом деле… У каждого свои осколки этой жизненной мозаики…

Вот мне три года. Я иду рядом с мамой, но так не хочется двигать ножками. Всю дорогу хнычу: “Мамочка! Возьми меня на ручки. Ну возьми…”. Мама отвечает, что я уже взрослая, что умею ходить, что она устала и не возьмет меня на руки. Тогда я забегаю вперед, тяну к ней пухлые ручонки, начинаю лить слезы. Мама качает головой. “Плохая мама!”… Как я ошибалась.
Вот мне семнадцать. Я стою в спортивном зале, в котором темно и только мерцают огни цветомузыки, она грохочет так, что можно оглохнуть. Дискотека… Все танцуют медленный танец. Мальчишки и девчонки разбрелись по парам, а я стою. Я опять одна. Мальчишки предпочитают со мной дружить, но не влюбляться. Я – “хороший парень”. И так будет и дальше. “Меня никто не любит, я никому не нужна!”. Наивная глупая девочка, как я тогда ошибалась, вела себя, как и в три года…
И вот уже совсем возраст не для любви, но стою иногда и думаю, ну что ж я совсем урод что ли, почему я опять одна?! Как я опять ошиблась!..
***
Как-то раз мы разговорились с О. после моего дежурства, когда она пришла меня сменить. Говорили о всякой всячине, и вдруг прозвучала фраза о том, что ее родственнице поменяли искусственный тазобедренный сустав, который ставили очень давно, но вышел срок, как все хорошо и прекрасно, и все в том таком роде. Подумалось, надо узнать адрес, а то попаду ли я к своему доктору, когда произойдет, что мой искусственный сустав изживет свой срок, и его надо будет менять. О чем это я? Когда это еще будет? Я не доживу, с моим заболеванием столько не живут, сколько я копчу небо; другие уже с ангелами общаются…
Мы шли с дежурства из храма, одна хорошая девушка рассказывала о том, как некий человек из медицины (скорее администратор) помогал спасать друга от халатности, нерадивости некоторых врачей. Я шла и думала: “Мы видимся от силы пятый раз, этот человечек доверяет самое наболевшее. Почему?”…
***

И вот случается со мной самое невероятное. Я не хотела ходить в детстве, Господь выполнил мою просьбу. И все время ее, то есть постоянно, ее выполняет. У меня всегда что-то происходит с нижними конечностями. К чему бы это. Правда, не только с нижними, но и с верхними. Это, наверное, чтобы не лезла, куда не надо. Так вот, сломав однажды руку, перенеся сложнейшую операцию (врачи еле собрали кость, спасли нерв), меня угораздило упасть на рабочем месте по второму разу. А все из-за чего – из-за того, что лечу, сломя голову, под ноги не смотрю, а надо бы. Надо бы и не забывать, что ноги-то как у кукленыша, а не как у здорового человека. Я испугалась, что повредила всю ту конструкцию, которую соорудили мне врачи на руке. Сделала снимки, все нормально оказалось. Только благодарила Бога за то, что не повредился у меня другой тазобедренный сустав, у меня болела голова только о нем: раз с руками все относительно нормально, слева – искусственный, так хоть справа пусть будет все хорошо, Господи, спасибо, что я упала на левый бок, а не на правый, а то, что было бы. А железка, что она, что ей будет?
Действительно, что ей будет, она ведь железка?! Прошло немало времени, чтобы я поняла, что со мной происходит что-то неладное: мне стало неудобно ходить, сначала я списывала все на гололед, потом на психику (ну, думаю, крыша едет, мнительная я). А мне все хуже и хуже. Сделала снимки, договорилась со своим любимым доктором, который меня оперировал. Тут я услышала страшную фразу - СУСТАВ РАЗБАЛАНСИРОВАН. Вероятная причина – падение. Вот так номер! Это все, это новая операция, это нужно покупать все эти новые железяки, потому что сейчас такие операции безплатно не делают! Это конец, подумала я. Вот тебе и железка! А я-то хороша: все снимки сделала, а чтобы позаботиться о том, что сказали беречь себя как хрустальную вазу, особенно искусственный сустав я и забыла, даже не удосужилась сделать контрольный снимок, хоть бы так, из чисто спортивного интереса: а не сломалось ли у меня еще что-то что могло сломаться при двух падениях?
Но тут некоторые товарищи, взяв меня в оборот, надавав словесных тумаков для начала, поддержали, как смогли. Одни усердно молились, что явно ощущала на себе. Другие, а именно, молодая красивая девушка, которая рассказывала о докторе-администраторе, ой как помогла мне со своим доктором. Оказывается, чтобы попасть в больницу, находящуюся в нашей славной столице, нужно не то, что пуд соли съесть, а горы своротить, хитрить, юлить и изворачиваться из всех своих последних сил, потому что без бумажки мы никто и звать нас никак. Этот человек, не видя меня ни разу, делал все, что мог изо всех своих администраторских сил, но в первую очередь, конечно же, изо всех своих человеческих сил. Ну, кто я ему? Никто. Знакомая знакомой? Ну и что. Он запросто мог ответить девушке, знаешь, дорогая, таких как вы сотни, тысячи, так что, извините… А он нет, согласился, помогал, суетился.
Помогал он потому, что его попросила эта самая девушка. А сколько она сама суетилась с моими документами, бегая по самой жаре по центру нашей славной столицы из одного офиса в другой, где однажды она чуть не упала в обморок от резкого скачка давления…
А мой доктор? Я в суете своей болезни сорвала человеку нормальный отдых в отпуске: то звонила домой, то на сотовый. Но как назло с этими бумажками ничего не получалось. Но, слава Богу, в конце концов, все разрешилось, направление есть, подписи есть, деньги нашлись.
И вот я в своей родной до боли больнице. Как ни хотелось сюда пореже попадать, а вот пришлось Рассчитывала я здесь быть еще лет через восемь-десять, но Господь распорядился по-другому. К чему бы это? Да, я все время задавала себе этот ненужный бабский вопрос в перемежку с другим – за что? Но ведь так нельзя относиться к болезни, а я все искала и искала ответ на вопрос, что я сделала не то, что опять приходиться испытывать то, что и врагу не пожелаешь?
Однажды я лежала в кровати, свет уже погасили, только какие-то причудливые отблески и тени от проезжающих машин бегали по стенам и потолку. Удобная такая кровать, одеялко, распустившиеся волосы почему-то на плечах и груди (терпеть этого не могу), руки сложены на животике. “Как в гробу” - отчего-то подумалось мне. И тут накатила такая горячая волна, слезы зашуршали по щекам. Это ж надо! Вот так лежит умерший человек в гробу, около него на прощание собирается столько народу, сколько в жизни за один раз на какой-нибудь юбилей не соберешь. Пришли люди, которые любили этого человека, которые когда-то общались с ним и, может быть, уже давно перестали за суетой жизни, но память от встреч осталась, вот и пришли хотя бы в последний миг отдать дань памяти, сказать последнее прости и прощай, проявить свой последний миг любви к этому ушедшему человеку. Так сестрица мне рассказывала, что за гробом с нашей матушкой шло очень много народу, что многие заводчане жалели, что гроб не подвезли к проходной, что не все смогли попращаться с ней. Сколько потом добрых слов мы слышали о матушке. А я-то хороша была в детстве: “Плохая!”. Да что уж там говорить, ребенок-несмышленыш. Сколько раз мама носила меня на руках за всю мою болезнь.
Как в той притче, где умирающий смотрел на берег жизни, на две дорожки и понял, что это его следы и Бога. Вдруг двойная цепочка обрывается, и идет одинокий след. Старик возроптал: “Ты бросил меня, когда мне было совсем тяжко!” – “Нет, это Я нес тебя на руках!”. Так и в моей жизни, но только у меня она все время будет одна – Господь всю мою жизнь тащит меня на своем горбу через разных людей: через родителей, родных, близких, одноклассников и однокашников, через вас, наконец!
Когда дело уже близилось к операции, она вдруг стала откладываться: то кардиограмма плохая – надо щитовидку проверить, то еще что-то, то кровь у меня плохая – нужны доноры, так как мою же кровь мне влить не могут из-за низкого гемоглобина. И вот моя знакомая со своими мужем и наша Аня едут сдавать кровь для меня. В этот день с утра лил такой дождь, что было ощущение, что мы всем скопом переместились из столицы и регионов в Венецию. Но с Божией помощью доехали, сдали…
И вот я на операционном столе. На дворе 19 августа, престольный праздник. Преображение. Я лежу, дрожу, смотрю в окно, вдруг посещает мысль: “Батюшка сейчас Евангелие читает. Господи, помилуй”… Я уже в реанимации. Операция позади, осталось чуть-чуть, наши там празднуют. Как же я соскучилась по храму, по службе, по вас.
Знаете, почему тогда слезы у меня текли? Я ощутила всю вашу необъятную любовь ко мне! Я поняла, что не о той любви я мечтала. Вот не мечтала, а Господь подарил мне ее – это ваша любовь, дорогие мои, чтобы я делала без вас, без вашей огромной помощи и молитв. Кто бы мог подумать, что когда я буду писать статью “За друзи своя” о молитвах за друзей, мне самой понадобиться ваша помощь молитвенная, но слава Богу, мне просить не пришлось – вы сами поддержали меня в трудную минуту моей жизни, что вы делаете уже не в первый раз. Господь очередной раз преобразил нас.
Я задавала вопрос “За что? Почему?”. Да не почему, а для чего! Для того, чтобы увидеть – я не одна, чтобы увидеть ЛЮБОВЬ, ту самую, которая за друзи своя, которая долготерпит, ничего не требует взамен, только ты живи и радуйся и радуй нас своими статьями. “Да ну что я напишу? Опять про больницу, кому это надо?” – “А ты же не про больницу будешь писать, не подробности, как тебе градусник предлагали, ты будешь писать о людях, об отношениях людей к болезни, ну и все в таком вот русле”.
Сегодня я написала не о больнице, не об отношении людей к своему недугу. Это в следующий раз. Сегодня мне захотелось написать о вас, о том, как вы относитесь к ЧУЖОМУ недугу, несмотря на свои. Низкий вам всем поклон за вашу любовь, заботу и ласку, добрые слова и пожелания! Я вас всех люблю, и дай Бог вам всем взаимной любви, терпения и счастья!
Скоро праздник Покрова Персвятой Богородицы. Мне хотелось бы пожелать всем нам Ее покрова, чтобы Господь нас нес на руках в трудные наши минуты и чтобы все мы и далее с каждым днем преображались в лучшую сторону. “Покрой кровом крилу Твоея…”.
С любовью, Надежда.

Сестренка

Щеголева Надежда

Когда с человеком что-то происходит неожиданное, ему всегда кажется, что беда произошла только с ним одним. Что никому кроме него не больно, никто не страдает так, как он. Такое создается ощущение, что человек живет в замкнутом мире. А где же, позвольте узнать, все остальные? Родные, близкие, любимые, сослуживцы? Они-то куда деваются? Да никуда. Они всегда рядом, вопрос только в том – насколько рядом. Иногда бывает так, что люди, живущие в одной квартире, находятся дальше друг от друга, чем те, которые на большом расстоянии.
В пылу боли, страдания мы забываем, что с нами страдают наши мамы, папы, братья, сестры. В общем, те люди, ближе которых никого нет. Они видят нас каждый день, видят нашу боль и всеми силами пытаются нас утешить, облегчить груз нашего несчастья.
Так случилось в жизни, что я сильно заболела еще в детстве. Груз мой сначала несли родители вдвоем, потом в большей степени мама, потом мама поделилась с сестренкой, которая теперь его подталкивает, а в хвостике плетется папа, на некоторое время отстранившийся от всего.
Вы спросите: к чему все это? Да к тому, что, пройдя огромный путь боли, сроднившись с ней, понимаешь, что это Господь ведет тебя к Себе. Одного или в компании. Ведь у всех-то пути разные. Кто-то болеет, и через болезнь карабкается в Царствие Небесное, если, конечно, смиренно терпит всё. А кто-то карабкается ввысь, помогая скорбящим, сам очищается через очищение другого. В то же время понимаешь, что ты живешь не один, Господь тебя любит, ты живешь с людьми, которых надо бы все-таки когда-нибудь и поблагодарить.
Иногда нет сил сказать человеку прямо, что ты его любишь, к языку как будто кирпич привязан. Ты мычишь, что-то лепечешь, пытаешься в ответ сделать тоже что-нибудь доброе. Но сказать – нет! Мне хотелось бы не просто сказать сестре, что я ее люблю и чтобы она меня простила за все мои выкрутасы по нашей общей жизни, но и рассказать вам о человечке, который терпит меня уже почти 30 лет. Терпит мою болезнь, слезы, но все по порядку…
Жили-были Руслан и Людмила. Родилась у них девочка Надя. Ма-а-аленькая такая, со столовую ложку, как многие говорили. Постепенно столовая ложка подрастала, набирала вес и превратилась в этакую пумпушечку с толстыми щеками. Когда пумпушечке было три года, она уселась на пол и заявила: “Давайте сестренку Аленку!”. Но, как говорят, обещанного три года ждут, ждать пришлось аж шесть лет.
В один прекрасный зимний день перед Рождеством на Надину кровать положили маленький сверток, побольше того, что представляла она сама когда-то. Развернули, а там оказалось живое существо, сморщенное все какое-то, красное, пускающее огромный пузырь. Надя решила тот пузырь потрогать. Только она протянула свой пальчик к лицу малышки, как услышала: “Ты куда грязными руками?!”. Это пришла медсестра из больницы, мама девчонки, с которой Надя когда-то ходила в детский сад. У-у, вредина. А сверток оказался сестренкой Аленкой, как заказывала.
Потом были пеленки, распашонки, подгузники, которые Надя пыталась помочь как-то, по мере своих детских сил, привести в порядок, чтобы помочь маме. Здорово было что-то напевать, чтобы сестренка Аленка уснула в своей красивой полированной кроватке. Да, не такая была кроватка у Надюхи. Ну, и ладно. Она, эта полировка, и на этой не долго задержалась. Как только полезли у Аленки зубки, так они свои метины оставили и на спинке, и на перилках, все что успешно можно было облизать и погрызть было облизано и погрызено, да еще с песнями на детском языке…
Сестра, это я о нас с тобой, ты поняла?
Лен, ты помнишь, как ты кричала то от стоматита, то еще от чего-то, мама пыталась тебя укачать на руках, а ты все кричишь и кричишь? Нет, конечно, ты не помнишь, ты была так мала, а мне казалось, что ты уже ничего не можешь, как только орать. Ты была сплошным криком, ты была так мала, тебе было так больно и плохо, а я ничем не могла тебе помочь.
Наша комната в коммуналке была разделена на две части: мой закуточек с кроватью и письменным столом и родительская половина, где обитала и ты. Папа всегда что-то мастерил за моим столом, потому что на него было удобно крепить тиски, другой инструмент, да и ты не мешалась. Но вот однажды ты пошла, я ставила тебя и отходила на шаг, а ты тянула свои крохотные ручки и, пытаясь схватиться за мои руки, делала первые шаги, и вот ты уже бегаешь сама. Тебе обязательно надо знать, что же это папа там делает, а тебе не дает потрогать, взять в рот. Ты все время пыталась влезть в его железки, все исследовать. Нам приходилось ставить большой табурет (представляешь, он еще жив и стоит на балконе), чтобы ты не могла пролезть в мужское хозяйство. Как же ты сердилась.
Однажды мы с папой секретничали в моем закутке. Ты находилась в кроватке, нас ты видеть не могла, только слышала. Наш разговор не давал тебе покоя, ты как могла, привлекала к себе внимание. Ты попискивала, потом покрикивала, потом стала скакать в кроватке. Доскакалась, что вылетела оттуда, удачно приземлилась. И тишина. Мы с папой тихонько выглядываем из-за серванта, ты сидишь на полу, ждешь нашей реакции. Мы резко спрятались обратно. Ведь главное в этой ситуации что? – вовремя сделать вид, что ничего не произошло. Вот ты и стала играть дальше как ни в чем не бывало, ты даже и не поняла, наверное, как ты улетела…
Потом, когда мы уже переехали на квартиру, ты как-то раз закрыла меня в общем коридоре. Я так испугалась, что не попаду домой, а ты такая маленькая накрутила там что-то с замком, что и открыть теперь не сможешь, что влезешь куда-нибудь и еще что-нибудь натворишь, что когда ты все-таки мне дверь открыла, я так бушевала, так бушевала, мы так ревели, так ревели (я тебя отлупила, а ты от горя заснула потом).
Как-то вы с мамой гуляли в песочнице, ты засыпала себе глаза песком. Мама мне дала 5 копеек на автобус до аптеки и 20 копеек на капли глазные. А я рохля такая, вместо 5 копеек опустила 20. Народа никого нет, сдачи я не набрала, лекарство не купила. Иду обратно вся в трансе. Прихожу, вас нет! Куда делись? Пришли попозже из больницы, из приемного покоя, довольные, рассказываете, что не стали меня ждать, а пошли к доктору, он там дивные капельки покапал, и песочек весь свернулся как ртуть в шарики, и его легко удалили. Вот где радость была, что я лопухнулась, но меня никто и не ждал, а то все было бы напрасно.
Помнишь, как я приходила за тобой в сад? Заглянешь к вам в группу, поздороваешься, а вы такие маленькие, чудные, кто картавит, кто свистит, кто шепелявит, поздороваетесь, смотрите: не моя ли мама пришла? Однажды пришла за тобой, а ты идти не можешь – ногу подвернула. Она у тебя так распухла, смотреть страшно, а они тебе, эти взрослые, ничем даже не помогли. Что делать? Ведь мы в кино собирались. Сажаю тебя на свой хребет и “везу” тебя до ДК “Вперед”. Посмотрели глупый фильм и таким же образом обратно. Как я тебя уволокла? Я такая маленькая ростом, пухлая как пончик. Откуда силы-то взялись? Я уже тогда болела, правда, Господь дал немножко в детстве пошустрить, это Он потом меня привяжет к Себе крепко-крепко, а пока я была далеко-далеко ото всего, мы с тобой росли некрещеные, толком ничего не знали. Так, кое-что от бабушки, мамы. Пасха, Родительские субботы, Архангела Михаила, Казанскую Богородицу, Людмилу, Веру, надежду, Любовь и Софию, Николая Чудотворца. Поверхностно, только по именам, но все же что-то, капельку…
Ты вообще такая шустрая по сравнению со мной неповоротливой, ленивой на ходьбу была (и есть), разговорчивая. Тебе дозволялось больше, чем мне в том же возрасте. С папой у вас такие отношения были, как будто он ребенок, а ты взрослая. Однажды вы собирались куда-то, стоишь ты в коридоре в шубе вся надутая, сердитая на всех. Папа тебя спрашивает: “Ну что, Лен, ты готова?”, а ты ему: “Ты что, не видишь что ли?”. Он смеется: “Нет, не вижу”. – “Так одень очки и посмотри”. Это было что-то.
Многое, конечно, стерлось из памяти. Жаль, конечно. Правда, ты приходишь иногда и говоришь: “А помнишь…”, и следует затейливый рассказ из нашего детства, вернее, из твоего, а из моей уже юности. Но я не помню, ветер гулял в голове, вот я и не запомнила. То ты рассказываешь, что научилась вязать, глядя, как я это делаю. А я не помню, чтобы я сидела вязала, а рядом была ты. Что когда я делала уроки, ты тоже сидела рядом и тихо наблюдала. “Лен, да не помню я, чтобы ты лезла ко мне” - “Ты была такая строгая, что я и не лезла, а сидела молча, чтоб не загнали в другое место”.
Любимым твоим занятием было смотреть в окно. Стали мы с мамой замечать, что-то занавески так отвисли (леска, на которой они висят), что аж по полу болтаются. Все никак не могли понять, что происходит. Один раз я тебя застукала: стоишь ты у окна, опершись на подоконник, в окне у тебя один только нос торчит, это так маскировалась, чтоб с улицы не было видно, а руки твои закутаны в занавески. Ну как им не отвиснуть, как?..
Время шло, я училась, болезнь дала о себе знать с новой силой, да с такой, что о-ей-ей! Чтобы попасть к бабке, крестилась. Не помогло. Не туда я пошла после крестин, не туда. Но Господь все ближе и ближе Сам притягивал меня к Себе. После занятий в институте бегала в Храм Всех Святых, что на “Соколе”, поставить свечу Целителю Понтелеимону. А потом в этом Храме я крестила тебя. Народу было! Мы толком ничего не поняли. Опять все как-то мимоходом получилось, в дань моде. Господь терпел…
Шли годы, ты стала совсем взрослой, вышла замуж, родился наш Ванюшка. Я тем временем совсем вся разболелась. Вся одряхлела, опустилась до того, что перестала умываться, причесываться, вообще языком ворочать не охота было. Однажды ты пришла, дала пинка под зад, что называется, привела в чувства. Хоть что-то сдвинулось с места. А когда ты только ждала малыша-голыша и жила у мужа, а мама была у отца в реанимации (ему делали операцию на сердце), ты каждый день в обед бегала к нам домой, чтобы накормить меня, умыть, переодеть, вынести горшок, да и на вечер еще что-нибудь сварганить, потому что я не ходила, в квартире была одна-оденешенька, не считая черного кота, который развлекал меня, не давая сидеть просто так. Все что-нибудь придумает, чтоб я хоть как-то шевелилась. Я все удивлялась – это же кот, глупое животное? Ничего подобного, все они понимают, все разумеют, только не говорят!..
Собрались мы ехать в больницу, доктор обещал сделать операцию на тазобедренном суставе. Одна нога у меня вообще не работала, ходила я боком, если это можно было назвать ходьбой: я отволакивала в сторону больную ногу (потому что от пола я ее без крика оторвать не могла), и дрожа, то пятку, то мысок, придвигала здоровую. Танец хромых! Вид еще тот со стороны! Доктор, когда увидел меня в больнице, как я передвигаюсь, даже в лице переменился, такого он еще не видел. Другой доктор еще больше удивился, когда уже позже после успешной операции, он увидел, как я хожу по лестнице – я спускалась спиной вперед, мне так было просто и удобно, ведь ноги-то прямые, я боялась носом улететь, т. е. я ходила как по стремянке. Так вот, вышли мы все в коридор, а по лестнице идти-то я и не могу. Ногу-то не оторвать от пола. Папа хотел взять на руки меня, но я начала визжать, что он меня уронит, что было сто раз в детстве, еще не хватало сейчас меня укокошить. Мама суетится как курица с яйцом, я уже вся на взводе: ехать надо, меня там доктор ждет, а я, понимаешь, тут стою и не могу элементарно спуститься с лестницы какой-то, Ванюха что-то лепечет (провожать собрался). Картина маслом! Вдруг открывается дверь лифта, выходит Лена. Немой вопрос. Все хором начинают говорить, махать руками. “Короче! Иди сюда!”. Лена хватает меня на руки, одним махом выносит меня из подъезда, легко спустившись по лестнице, вторым махом запихивает меня в машину, третьим хватает Ванюху и машет на прощанье ручкой. Все! Пролетела как ураган, все поставила по своим местам и улетела! Потом она со смехом рассказывала, как долго стояла у все того же окна, чтобы помахать нам ручкой. Но что-то долго никого не было, да и Ваня куда-то запропастился. “Что-то тут не то”. Она вышла в коридор, слышит – внизу какие-то вопли. Вызывает лифт, спускается, а там мы – ни мычим, ни телимся. У всех истерика, только она: “Чего тут думать-то?!”. Раз, и уволокла меня туда, куда надо…
Но волок меня (и тебя) и Господь. Однажды осенило, что нужно причаститься. Спасибо, добрые люди подсказали. Пришел домой священник, побеседовал, объяснил для начала кое-что, поисповедывал, причастил. Дал умные книжки почитать. Так потихоньку я стала вникать в Церковь, вливаться в нее потихоньку. Не все гладко получалось. Но с кем не бывает, всем известны перегибы новоначальных со своими родными и близкими, если те далеки от Церкви. Ну как тут понять, что путь у каждого свой. Вот и мы то ссорились, то мирились на этой почве, но потихоньку с разным ускорением двигались к Богу.
Однажды батюшка принес кассеты с проповедями: их нужно было сначала переписать от руки, а потом, по возможности, перепечатать. И вот я целыми днями сидела в наушниках с умным видом писала, писала. А потом как дятел долбила на механической пишущей машинке, Алена все хихикала надо мной. А потом и сама включилась в работу, стала помогать печатать. Так и работали, я слова материализовывала, а она мои каракули приводила в наглядный вид печатных букв. В довершение, она все листочки аккуратно сложила, переплела, придала, так сказать, солидный вид всем этим трудам…
Потом мы с Ваней стали ходить в храм. Лена и сама его иногда приводила на причастие. Так постепенно и она стала приобщаться к храму. Пусть она не бывает на службе, но она дежурит в храме, сторожит. Она периодически ремонтирует старые книги служебные, ремонтирует и новые, которые, к сожалению, пришли в негодность. У нее свой путь, особенный. Пытаюсь ее не подгонять, хотя иногда и занудствую. Но она, в отличие от наших родителей, сразу окрестила детей. И если Ванюша стал ходить в храм со мной, то Юлю опекает сама Лена, без напоминаний. Только подойдет, спросит: “Надь, ты мне скажи, когда служба (если среди недели)?”, а в воскресенье само собой… Каждому овощу свое время. Вот она и растет, набирается знаний понемножку. И дай ей, Бог…
Вот, Ален, видишь как получается: то я тебя на закорках таскала, то ты меня, но ты была маленькой, а я-то лбище здоровая! Но, правда, ты и сама сейчас уже не тот кулек, которым тебя принесли из роддома, как новогодний подарок через шесть лет после просьбы. Это я из пончика превратилась в сушеную лепешку, стала как чайная ложка, не то что столовая!
Я иногда думаю, как твоим детям, в какой-то степени не повезло: им, как только они научились ходить и хоть что-то кумекать своим детским разумом, приходится что-то приносить, подавать, снимать-одевать на больную тетку свою. Правда, они всегда так ласково и с радостью это делают, у них такое счастье в глазах. Может именно так и мы должны поступать друг с другом? Ведь Господь именно об этом говорил: Будьте как дети. Вот как надо – не задумываясь, ты еще не попросил, а этот человечек, еще не умеющий и говорить-то, а уже понимает, что этот может сам, а этот не может – надо ему халатик принести, помочь носочки снять. Помню, я, когда уже научилась ходить без костылей, собралась прогуляться с мамой. Мы оделись, стоим в коридоре, что-то обсуждая перед выходом, вдруг Ваня объявился с двумя костылями. “Ваня, ты что?!” - “Гулять!”…
И если, когда Ваня был маленький, я могла только пять секунд его на руках загипсованных подержать, то благодаря Богу, Юлю я все крестины смогла удержать на своих веточках. Так вот мы и живем: то я вас на руках ношу, то вы меня. Спасибо вам большое! Так и будем, как ниточка-иголочка: куда вы, туда и я, где я, там и вы. Спасибо Тебе, Господи за такой долгожданный подарок! Ведь не было бы сестренки Аленки, и не было бы ни Ванюшки, ни Юлюшки. Нет у меня детей? Есть! Это вы, моя радость, моя грусть, моя любовь и забота! Как же я без вас, куда же я без вас?

Надежда о Надежде

Щеголева Надежда

Я все чаще и чаще повторяю: “Нет! Это не я – все, что было со мной еще десять, даже пять лет назад – это не я, это был другой человек”. Кто бы мог подумать, что все будет так, как есть сейчас? Но у всего есть начало, и Господь ведет нас всех незримым образом. У каждого своя дорога: кто-то пребывает в храме и молитве с рождения (ему целенаправленно помогают и подталкивают родители), а кто-то “барахтается” сам, как может.
Так случилось, что в детстве меня не окрестили, в храме я ни разу не была. В храм ходила бабушка: в доме периодически появлялись просфорки (“просвирки” – как по-простому с любовью их называют некоторые), на Пасху обязательно красились яйца и освящались куличи, на масленицу пеклись блины; мы знали с мамой, что есть такие праздники как день памяти Николая Чудотворца, Сампсона странноприимца (и хорошо бы, чтобы в этот день дождя не было – иначе это грозит затянуться на семь недель, а тогда пропали летние каникулы), Петра и Павла (они зачем-то час убавили), Ильи пророка (он вообще два уволок), яблочный спас (то бишь Преображение Господне), Крещение (должны быть обязательно морозы крещенские), Людмилы, Евдокии (если курочка воды из лужи напьется, то весна будет дружной), Веры, Надежды, Любови и матери их Софии (это подарки получать), Михаила Архангела; что есть Покров (но чего и чем непонятно, снег, правда должен был в этот день обязательно покрыть всю землю); что есть икона Богородицы Казанская; что работать в воскресенье и большие праздники до обеда не положено (правда, опять же непонятно почему); что есть “не убий, не укради, не пожелай чужого”.
Помню, когда уже серьезно заболела, то мне дали путевку в санаторий, который находится по дороге, как идти в храм в Виноградове. Бывало в воскресенье собираешься на завтрак, а за окнами слышен перезвон колоколов – скоро Литургия, но мы тогда об этом ничегошеньки не знали. А после завтрака нас вели в поселковый кинотеатр и как раз мимо храма. Как же хотелось сбежать из этого детского гвалта и попасть внутрь, но что-то сдерживало. А я все болела и болела, так, ни шатко ни валко: то лежишь, встать не можешь, а то отпустит, и скачешь как стрекоза. А маме все советы всё давали: то к одной бабке сходи, то к другой. И всё какие-то невероятные случаи исцеления рассказывали. Но у нас один ответ: “Некрещеная”, да и ехать, честно говоря неохота – уж больно все как-то далеко жили они, эти бабки. Невероятно, но, может быть, именно это тогда в какой-то степени спасло меня. Да, я была некрещеная, но и к бабке мы попасть не могли.
Когда я училась в 7-ом классе, у нас был в школе кружок краеведения. Но руководительница Екатерина (не помню, к сожалению отчества) рассказывала нам не о родном крае, а об Андрее Рублеве, о его Троице, о фильме Тарковского “Андрей Рублев” (сильная вещь, но смотреть его в 15 лет немыслимо), о символике икон (почему так написано, а не по-другому), возила нас в музей Андрея Рублева и много еще такого рассказывала, но – девчонки мы были, ветер в голове – больше ничего не запомнилось. А когда одноклассница говорила, что на Пасху пойдет в Виноградово на крестный ход, это вызывало скепсис, и сразу как-то лень становилось: это ж идти куда-то надо, нет, это так далеко, да и зачем, ведь можно телевизор посмотреть.
В конце 10-го класса болезнь “начала закручивать гайки”. После различных перепетий с поступлением в институт я оказалась на работе на бывшем ДМЗ. Я отработала на заводе 3 года. Часто брала больничный, но мне всегда помогали и с путевками в санаторий, и не ворчали, что подолгу отсутствую на рабочем месте. Болезнь несколько утихла. Начальник цеха Борис Александрович Могилевич дал мне направление для учебы в институте от завода, т. е., как бы я не училась – получаю стипендию, а после диплома я возвращаюсь в родные пенаты, но уже инженером.
Я начала учебу, познакомилась с новыми людьми, но что-то было не так: мне опять стало плохо, и становилось все хуже и хуже. Никакие санатории и больницы уже не знали что со мной делать, все так загадочно и противоречиво у меня протекало. И вот в очередной раз возникла идея пойти к бабке, при этом ехать никуда не надо – она живет в Долгопрудном. Да, только вот креститься нужно!
В летние каникулы едем в Подушкино, чтоб никто не знал, чтоб никто не видел, ведь я же партийная, а вдруг в партком сообщат (тогда дежурили в храмах и докладывали высшему начальству по месту работы). Все, теперь я крещеная, теперь можно к бабке. Хотя, если честно, ко всему этому я относилась скептически, но я слушала маму. Я слушала маму в то время, когда надо было слушать священника – ведь он ЧТО-ТО говорил о Святом Причастии, но что?
Крестик в обычные дни не носила, я его одевала по торжественным дням – во время сессии. А когда мы с подругой моей, которая меня в прямом смысле чуть ли не на руках носила, когда я ноги едва-едва передвигала, уходили на экзамен, то бабушка ее тайком от других нас на дорогу крестила. Мы без этого уйти не смели.
И вот все экзамены успешно сданы, осталось написать диплом. Господь как будто дал передышку перед боем: я легко написала диплом, легко защитилась и ушла в отпуск. И вот тут началось такое, что и врагу не пожелаешь. Ножки мои стали мне отказывать, и после отпуска я не сколько работала, сколько сидела на больничном и все уговаривала своего любимого доктора, который изучал меня, как подопытного кролика, чтобы он мне сделал операцию, и все бы на этом закончилось (может быть, ведь у других происходило именно так, тешила я себя надеждой). Но он мне отказал.
И вот наступает утро 19 августа 1991 года. Я выхожу из подъезда, ступаю на тротуар, а идти не могу. Делаю шаг, а такое ощущение, что кто-то по голове долбит со страшной силой, боль не в ногах, а в голове. Не помню, как я оказалась дома. Помню только, что включила “Маяк”, а там о каком-то ГКЧП мозги все просверлили, даже смешно все это было по сравнению с моей болью. А православные в это время наверняка с крестным ходом вокруг храмов ходили – ведь это праздник Преображения Господня! Вот Господь и меня решил преобразить: ты любишь бегать и танцевать, и чтобы все тобой в это время восхищались, как хорошо ты это делаешь – посиди-ка чуток, остынь; ты в мыслях изменяла любимому человеку и собиралась предать его – на, он сам от тебя ушел, упростил тебе задачу, честно признался, что не готов ухаживать за больной капризной и вздорной женой, хотя и обещал перед свадьбой; ты очень много думаешь, какая ты способная: и шить умеешь, и вязать, и готовить, и прочее – на, отдохни, а то устала, наверное. ОТДОХНИ и ПОДУМАЙ!
И я подумала, но не о том, о чем подумали вы. Я подумала, что пора отсюда (в смысле, из этой жизни) сваливать, кому я нужна такая доходяга?! Я лежала неумытая и непричесанная, мне было на всех и на все наплевать. Мне хотелось выпить таблеток сто чего-нибудь и уйти. Но куда? Этот взгляд (недуховный) на смерть пугал меня с детства: у меня были жуткие истерики, когда я думала, как это несправедливо – все останутся, а я, можно сказать, на атомы распадусь. Да и маму жалко, она этого точно не переживет. Нет, больно так, что лучше уйти, ну вот еще денек полежу, а потом уйду. Точно уйду! Надоело все!
В один прекрасный день в комнату входит сестра и хитро так говорит: “Ты чего разлеглась, совсем что ли обнаглела?! А ну вставай, умывайся, причесывайся! Лежит тут, понимаешь”. Я дернулась как от огня, а потом подумала: “А действительно, чего это я буду всем праздник устраивать своим вечным отсутствием, я еще пошуршу”.
Ходить я не могла, так мама до чего додумалась: она достала старую половицу, ставила на нее табуретку, на которую садилась я, а дальше картина “Бурлаки на Волге”, но только по нашей квартире, где нельзя вписаться ни в один поворот. Представили? А я до сих пор понять не могу, как это она сама вся больная таскала меня, когда я была как оголенный нерв: одно лишнее движение – и я в крике. Господь дал ей терпение и ЛЮБОВЬ. Но то была любовь матери, она-то и со дна морского достанет. А ведь была и любовь других людей: родных, подруги-однокашницы, коллектива, который помог мне написать диплом, “проводил” меня на пенсию, но не забыл меня, откуда-то девочки-одноклассницы узнали о моей беде, прибегали в свою свободную минуту, приезжали ребята, с которыми я училась на подготовительном отделении перед поступлением в институт , а затем в институте.
А потом мне сделали на родном заводе две каталочки: одну домашнюю со всеми удобствами, и уличную. Вот это люди! Спасибо им всем! Может, кто из них прочитает этот номер и вспомнит, как участвовал в создании оригинальных стульев для инвалида, который ходить не может, а только сидеть.
И вот я попадаю в больницу, доктора решили, что меня можно отремонтировать, но не все так гладко у них получалось. И тут впервые мне в руки попадает молитва “Богородице Дево радуйся…”, но мне объяснили, что ее нужно носить везде с собой, и никто не подсказал, что нужно молиться, а не продолжать общаться со всякого рода экстрассенсами и бабками, которые являли свои “чудеса” прямо по телефону, по фотографии и на расстоянии. И ведь что подкупало: так все точно они про меня говорили, что просто диву можно даться, и “лечение” помогает!
Началась жизнь по больницам, т. е. по ней одной родимой, 13-й ГКБ, где меня в один прекрасный день поставили на ноги. Я больше года не ходила, все мышцы, кроме рук, практически отрафировались. Но спасибо инструкторам по физкультуре, спасибо хирургам, спасибо, Господи, что ты дал нам встретиться! Все так волновались, когда настал этот момент, и я пошла. Конечно, это не то, что вот встал с кровати и пошел. Нет, все происходит, как в замедленной съемке: ты надеваешь специальное приспособление на ноги, медленно сползаешь с кровати, утверждаешься, чтобы не упасть, берешь костыли и только потом идешь. В первый момент было только одно ощущение и мысль, какие все, оказывается, невысокие. Это, наверное, как у ребенка на шее у папы. Я за год так привыкла задирать голову во время разговора, что мне сначала показалось, что я вдруг стала великаном.
А за окном серел зимний яблоневый сад. Скоро весна. И все опять ПРЕОБРАЗИТЬСЯ. И я уже в очередной раз преобразилась. И что-то такое начало зарождаться в душе, что что-то надо делать, но никак не вырисовывалось что. И вот Господь посылает женщину, которая лежала со мной в одной палате, когда мне делали в несчетный раз операцию. Она однажды как-то стала рассказывать, что приглашала к себе батюшку домой для того, чтобы поисповедываться и прчаститься (она не могла ходить). И мне этот рассказ засел в голову. Правда, я не знала, что это такое. Не помню, объясняла ли она, но было понятно – в этом что-то есть. Откуда-то стали иконки появляться в доме, мама, наверное, покупала. Молитвослов я даже как-то нашла. Все лежало и стояло на видном месте, но в бездействии, ждало своего часа. Папе иностранные миссионеры подарили Новый Завет, еще какие-то книги, но он не вынес такого груза и принес мне. Я стала читать Новый Завет, потом забросила и вообще как-то остыла.
Теперь я могла передвигаться самостоятельно по квартире на прямых как у куколки ножках (что-то там не получилось в послеоперационный период, но я ходила!), чего-то даже помогать делать, работала надомницей. Но тут - другая напасть: от костылей стали болеть руки, и вообще болезнь стала “есть” все суставы. Это был кусочек ада на земле, когда не можешь причесаться, когда лежишь, а думаешь о том, как бы повернуться так, чтоб ничего у самой себя не задеть и не свернуть и не вывихнуть, а еще хорошо бы рот открыть, чтоб съесть хоть что-нибудь и повернуть голову так, чтоб она при очередном повороте не отвалилась, чтоб уж совсем редькой на грядке не выглядеть.
Перед каждой новой операцией я думала: “Ну, вот если опять ничего не получится, так я точно выпью мои сто таблеток. И чего это я как Тришкин кафтан: мне в одном месте делают операцию, а в другом через месяц такое вылезает, что Людмила Сергеевна (мой новый доктор) просто в шоке от меня?! Все, надоели мне эти операции, наркозы, больничные ноющие бабули, которые не знают, как градусник ставить, их разговоры о колбасе и выросших ценах”. Но потом я об этом перестала думать и уже нагло так отвечала: “Раз я болею, значит, я ближе к Богу”. Откуда это? Такой компот из спокойного приятия происходящего со мной на фоне общения с “целительницей” и высокомерия? Но мне стало спокойно: “Значит так надо”. Хотя трудно назвать состояние, когда ты равнодушен не только к своей боли, а тебе далеко-далеко до чужой боли, и она раздражает тебя, и ты постоянно твердишь: “Разве это боль? Вот у меня боль, и сколько лет, а у вас так, ерунда!” спокойствием. Это не спокойствие, а что-то другое. Я одела в очередной раз маску, как я делала это всегда, скрывая боль: я в маске веселушки-хохотушки, острой на язычок. Я перестала жалеть не только себя, но и других болящих, как я. Мне было непонятно, почему они не могут вытерпеть боль, почему они постоянно ноют. Я потеряла снисхождение к людям и их слабостям. Впрочем, я не любила и себя, раз позволяла себе говорить и делать то, что стыдно даже повторить шепотом. И все же что-то внутри тикало: “Надо в храм пойти! Надо в храм пойти!”
Ну, в храм не в храм, а во двор я пыталась выползать потихоньку. Но это было больше похоже на какой-то немыслимый аттракцион, так как выходила я в разных тапочках и по фасону, и по цвету (мне так было удобно вследствие некоторых неудач с разработкой коленей после операций). Подъездная “полиция нравов” не могла устоять, чтоб не задать какого-нибудь волнующего их вопроса. А уж когда мы выходили гулять с коляской инвалидной (после операции на тазобедренный сустав я не рисковала выходить одна да еще на приличное расстояние, а тут коляска дома застаивается, так чего ж не прокатиться, если мамуля и сестра сами мне помогали (я всегда боялась лишний раз их в этом смысле напрягать, потому что все это так громоздко и неудобно)) тут такое начиналось, что мы просто вообще перестали реагировать на все ненужные реплики, как будто это не с нами и вообще нас здесь нет.
А однажды раздался в дверь звонок: “Здравствуйте, я – экстрассенс, я пришел Надежду лечить!” На пороге стоял один знакомый, с которым мы когда-то работали: взрослый мужчина, образованный, начитанный, интересный собеседник (он руководил мною на дипломе), но смотрела я на него, как на лунатика. Что-то здесь было не то. Он нес какую-то чушь про какой-то высший разум, примешивая православные Святыни, что ему открылось про мое умение “лечить” руками. (Было у меня такое в то время наваждение: я точно могла сказать человеку, где у него болит. Я чувствовала это руками. Попытки “лечить” других были из добрых побуждений, но я не знала тогда, как это страшно и чем это может кончиться, после “сеансов” мне было жутко плохо: чужая грязь и боль с радостью переходила на меня незащищенную, но гордую – ведь я же людям помогаю, да еще просто так, по доброте душевной.) И кто это ему открыл, как вы думаете? Вот-вот, он самый, а тогда я его слушала и кивала: “Мели Емеля – твоя неделя”. А папа, хоть и любитель всяких таких штучек, сразу сказал: “Надя! Ты будь поосторожней!” Я отмахивалась: ну хочется человеку поговорить, да и неудобно, бывшее начальство, как я его прогоню?
Но однажды он уж совсем такое изрек (я даже повторять не буду), что я позвонила ему на работу выше стоящему начальству и попросила, чтоб его в рабочее время не отпускали, на то оно и рабочее (а уж вечером есть кому его не пустить на порог). Как тут у меня гнев такой праведный воспылал по поводу его речей! Господь меня хранил, всегда хранил: Он дал мне придти к Нему, что называется, от обратного. Я сначала наделала, наговорила кучу мерзостей, выслушала в свой адрес не меньше, я страдала физически, и соответственно морально, но меня ничто как будто не брало. А Он все подсыпал и подсыпал: на-ка вот это: справишься – исцелю, нет – сама виновата. И я не справлялась, но до некоторых пор. Пока этот дядя меня не поразил своим притязанием на Его место. И тут как плотину прорвало, события стали ускоряться.
Было это 12 июля, уже год прошел со дня последней операции крупнейшей, я решила самостоятельно дойти до рынка (все в тех же разных тапочках, которые вызывали восторг у детей; они смотрели на меня, открыв рот и говорили: “Мама! Тетя в разных тапочках идет!”) Чего я там забыла? Но на обратном пути меня занесло в магазин “Ткани”. (Впрочем, это все мое любопытство. Оно оказывается иногда полезным, а может быть, это Господь все так устроил?). Там на самом бойком месте была церковная лавка от Спасского храма. Так меня как магнитом притянуло к ней – я не могла оторваться из-за все того же любопытства. Я стала задавать вопросы. Галина, стоящая за прилавком, мне на них отвечала, а в конце произнесла ключевое слово “Причастие”. Подсказала, как это лучше сделать, ведь до храма-то я дойти не смогу, а ехать на коляске – очень страшная дорога. Все во мне так и загорелось, я стала читать брошюру Игнатия Брянчанинова, которую мне подарила Галина.
И стала с глаз спадать пелена, хотя не от всего так сразу хотелось отказаться. Но мне уже казалось, что вот если я сейчас этого не сделаю, то произойдет нечто ужасное. Потом пришла ко мне женщина с работы со своей подругой, которая уже конкретно, на двух пальцах, что называется, объяснила, что такое Причастие, что происходит с нами в этот миг. И тут я начала канючить: “Мамуля! Ну, мамуля, ну сходи в храм, позови батюшку! Ну, пожалуйста!” И в очередную субботу мамуля пошла в храм, а обратно чуть ли не бегом: “Быстрей готовься, сейчас батюшка к тебе придет!” Я так и опешила. Это как если долго-долго ждешь чего-то, и оно вдруг наступает, то все равно это неожиданно в какой-то степени. “Да я же не готова сегодня, я думала ты с ним на потом договоришься”. – “Ничего не знаю, будет сегодня”. Так произошла моя первая встреча с нашим батюшкой. С тех пор он меня опекает, сколько же он от меня натерпелся от нерадивой! Дай, Господи, ему терпения!
Я потихоньку стала набираться ума, батюшка причащал меня дома, потому что сил у меня все-таки на многое не хватало: вылезешь раз в год на улицу и вспоминаешь об этом до следующей вылазки, да и дома-то я могла только за собой ухаживать, да и то не все и не всегда. Я в это время искала спонсора для того, чтобы можно было купить иностранный коленный эндопротез (внутренний): врачи обещали сделать мне операцию и исправить предыдущие дефекты. Я обзвонила множество фирм, и некоторые из них мне помогли весомо. Подключились все родные, знакомые и те люди, с которыми я работала на заводе и 15 лет назад, и 6 лет назад. Они все мне очень хотели мне помочь, но не у всех это получилось. А уж как расстроился все тот же Борис Александрович. Я, говорит, уже третий день смотрю на телефон и не знаю, как тебе сказать, что ничего не получается. Но деньги я собрала с Божьей помощью и тех людей, кто знал о моей нужде. Но с той же Божьей помощью мне успешно отказались делать операцию, приводя нелепые доводы. Мы с мамой поплакали, пошумели немножко на докторов и решили, что уж лучше на своих прямых ходить, чем с миллионным красивым искусственным коленом, но лежать.
Где-то через год (почти) я решила, что пора мне до храма дойти. И я пошла, Господь нес меня на руках, потому что, когда батюшка меня там увидел, он был ну очень удивлен: “Ты как сюда попала?” А я не знаю, я по дороге вообще заблудилась. Я на этом месте была в последний раз в “прошлой” жизни, лет так 20 назад. А когда мне было 13 лет, я при съезде от переезда (напротив бывшего-будущего храма) упала с велосипеда (папа вез меня на багажнике) и сломала руку. При падении я вылетела на проезжую часть (самый спуск), но Господь не дал машине переехать меня, уж очень удачно она остановилась прямо у моих ног.
Теперь я старалась хотя бы раз в неделю придти на Литургию, периодически причащалась. Но вот с наступлением холодов и выпадением снега мои походы закончились. И батюшка опять приходил домой, всячески поддерживал во мне огонек духовного роста, направлял меня в нежное русло, а то начитаешься умных книжек, как чего спросишь, так теперь стыдно вспоминать. Оно, конечно, и сейчас что-нибудь да вылетит, но тогда это было что-то неописуемое.
А еще через год я очутилось на том месте, где была Галина – в церковной лавке. Приятное совмещение места жительства с местом работы: три минуты туда, три минуты обратно. Мама все повторяла: “Как ты, доченька, справишься, ведь это же целый день стоять, ты не сможешь, у тебя нет сил, у тебя нет здоровья! Да что уж я не прокормлю нас?” Она, кстати, ни одного дня на пенсии не отдохнула. И в тот день она пришла и сказала: “Ну вот, все дела сдала, отчет написала – теперь можно и в отпуск”. И ушла, но ушла навсегда в считанные минуты.
Вот так Господь меня укрепил и физически, и морально, и материально, а мамулю забрал в свои обители. А я теперь при храме, при вас. Вы все моя большая семья. И знайте, если у вас что-то болит, так это чтобы вы не сделали того, что могли бы сделать и погубили бы себя. Знаете, как Чехов говорил? Болит зуб, радуйся, что не все. Ведь если посмотреть вокруг, всегда найдется человек, которому еще хуже, чем вам. А вдруг именно ему вы и сможете чем-то помочь, если не делом, так хоть словом, советом? Оглянитесь и вы увидите, что всегда есть надежда: надежда на преображение к жизни будущей. Мы просто обязаны с вами преобразиться, а иначе ворота закроются перед носом, и Господь скажет: “Не знаю вас”. Надежда умирает последней!